За хлебом ходили обычно на станцию. Купленный там, он почти всегда был свежим, иногда даже теплым. Правда, свежесть зависела от того, когда небольшая местная шахта отпускала на перегон небольшой, шумно пыхтящий паровозик. Когда он отправлялся в путь, то создавал вокруг себя огромные клубы пара, шипел, свистел, а когда приближался к перрону, еще иногда и гудел, как будто пытался доказать свою важность и незаменимость. Таким образом, три-четыре раза в неделю этот паровозик тащил из авдеевской пекарни теплушку с хлебом. После остановки паровозика на станции, в начале перрона, у теплушки открывалась дверь, выкатывался блестящий железный прилавок, отделяющий покупателей от продавца, и начиналась продажа хлеба. Его продавали всем, кто приходил сюда и становился в не особо длинную, но строгую, для порядка ворчащую очередь.
А через какой-то час, когда поток покупателей иссякал, подъезжала хлебовозка (вначале колесная будка на лошадиной тяге, а позже уже на машине-полуторке ГАЗ-АА), и оставшийся, уже подстывший хлеб везли в продовольственную лавку на площадь перед сельсоветом, в паре километров от вокзала. И вот уже туда стекалась основная масса людей, которым до станции было далековато добираться пешком. Казалось, что единственное чувство, которое объединяло всех жителей станции, – стремление приобрести хлеб.
Мама рассказывала, что вагончик с надписью «ХЛЕБ» она помнила еще с девичьего возраста. Его, бывало, перекрашивали. То с серого в синий цвет, то в черный, то в грязно-зеленый, защитный. На вагончике меняли обшивку, крепили ее заклепками и стягивали прутьями, обваривали его металлическими полосами, утепляли. В общем, постоянно что-то в нем обновляли. Продавцы были разные, менялись нормы отпуска хлеба, в точности соблюдаемые под страхом наказания. Головы сельсовета и секретари станционного райкома назначались и снимались. Менялось многое. Но неизменным оставался только запах свежеиспеченного хлеба. Он разносился далеко за пределы станции. И зимой, и летом, и в снег, и в дождь запах хлеба извещал всех о том, что, несмотря на политические особенности, индустриализацию, голодомор, роковые 30-е годы, войну или хрущевскую оттепель, жизнь продолжалась. И потребность человека в хлебе не ослабевала.
Запах этого хлеба посчастливилось запомнить и мне. Я, малый, когда приезжал с мамой в Очеретино, впитал и запомнил этот хлебный неповторимый аромат на всю жизнь. То ли он был в сочетании с запахом применяемого для пропитки железнодорожных шпал креозота, то ли с ароматом свежедобытого донбасского угля, не знаю. Но такого запаха я не ощущал больше нигде и никогда в жизни. Также запомнил, как в собрании уставшие женщины или мужчины, тамошние братья и сестры во Христе, которые покупали хлеб по дороге на служение, отламывали краюху и, стараясь не уронить ни одной крохи, давали мне. И хоть я был обычно не голоден, но хлеб уплетал, сокращая время длинных и непонятных для меня проповедей. Случалось, меня хлебом и не угощали, но неповторимый хлебный аромат непременно витал в собрании.
В течение жизни на тему хлеба я прослушал несколько десятков, а, может, даже сотню проповедей. Почти все они были интересны и достойны внимания. Однако для меня тот запах хлеба из детства, то отношение к хлебу, всенародное стремление, чтобы в доме всегда был хлеб, тот вкус, который в собрании был у горбушки из трудовых мозолистых рук детей Божьих, остается, пожалуй, единственным реальным толкованием текста из Библии: «…Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда» (Ин. 6:35).
