К дедушке и бабушке мы с мамой ездили не часто и почему-то обычно зимой. Может, потому что в более теплое время там гостили другие братья и сестры мамы со своими детьми. И было их много. Они с радостью пользовались гостеприимством отчего дома, и бабушке приходилось трудновато – ее на всех не хватало. А мама бабушку жалела. Но я этих поездок всегда ждал. Там, у дедушки и бабушки, было вкусно и интересно. Запомнились бабушкины необыкновенные пирожки, оладушки и борщи. До сих пор помню и медогонку, которая стояла в большой комнате. Такую я, наверное, видел только там, у них. Круглая бочка с верхней надстройкой, переходящей в ручку, которую можно было, несколько покрутив, отпустить. И уже вся внутренность бочки, весело постукивая и погрохивая, продолжала крутиться сама. Мне и моим двоюродным братьям, с которыми иногда оказывался в одно время у дедушки в доме, было так интересно, что мы соревновались и всячески старались продлить время вращения бочкового механизма. А время засекали по настенным ходикам с цепями и гирями.
Ходики – это был еще один таинственный механизм. В нем подтягивались гири по трещотке вверх, когда часы должны были бы уже остановиться. К ходикам никому и никогда не разрешалось прикасаться, даже бабушке Марии! Мама говорила, что за их работу, в том числе и за подтягивание гирек, отвечал только ее папа, мой дедушка Павло. Этим создавалось впечатление абсолютного авторитета главы семьи, управляющего даже временем.
Запомнился и другой загадочный дедушкин агрегат. За домом, справа под навесом, стоял станок по заточке ножей, ножниц, топоров и прочего режуще-колющего. На станке, на уровне чуть выше дедушкиного пояса, были закреплены на общей оси два или три точильных круга. А внизу – педаль, соединенная ремнем с этой осью. Дедушка Павло пользовался станком постоянно. Среди местных жителей он прослыл большим специалистом в точильном ремесле. Соседи и знакомые, даже зная дедушку как «заядлого штунду», не чурались принести нож, косу для «наточить». При этом приходящие на всякий случай тайком осеняли себя крестным знамением, чтобы «не оскверниться». На это дедушка отзывался улыбкой под седыми усами. Через небольшое время принесенный в нерабочем состоянии инструмент обретал новую жизнь. Соседи оставались довольными и благодарили.
Но для меня самым интересным во всем этом дедушкином чудодействии было то, что процесс заточки был шумным, сопровождался визгом и летящими во все стороны искрами. Я любил смотреть на это зрелище. Хоть меня держали от станка на расстоянии, мне все равно хотелось подойти как можно ближе. Иногда дедушка Павло, удовлетворяя мое детское любопытство, брал какую-то странную, темную железяку и вдруг создавал у нее «видимость». Поверхность из ржавой и неприглядной становилась блестящей. А как только дедушка касался ею шлифовального круга – еще и зеркальной. Мне очень нравилось ладошкой гладить эту, еще теплую, поверхность.
Но была еще одна странность при работе дедушкиного заточного механизма. Как только он включался и металл прикасался к точильному кругу, в козьем сарайчике и курятнике воцарялась тишина. Почему так, я тогда не знал. Это потом мама мне рассказала, что иногда включение заточного станка означало, что приходил черед, увы, уходить под нож кому-то из домашних питомцев. Тогда бабушка с петухом под мышкой долго ходила по двору, утирая слезы, потом, помолившись, приступала к этой нелюбимой работе. Дедушка же специализировался «по-крупному». Он накануне начинал точить специальный нож. И тут, после кратковременного затишья, начинался смятенный шум, блеяние и тревожные крики козлят. Откуда, почему они чувствовали чей-то близкий конец? Я пока не нашел ответа на тот вопрос.
А наутро следующего дня все проходило в полной тишине. Никто ничего не слышал. Мама рассказывала, что, когда все просыпались, на столе лежали куски уже разделанного мяса, присыпанные солью и накрытые марлей.
Вот буквально несколько эпизодов из быта консервативных баптистов, в семье которых выросла моя мама.
