Возможно, если бы судьба мамы сложилась менее драматично, она не так часто обращ
Возможно, если бы судьба мамы сложилась менее драматично, она не так часто обращалась бы к Господу. Но она не могла прожить и дня без многократного общения с Отцом Небесным. Это была значительная, необходимая, чрезвычайно важная часть ее жизни. Начиная еще с раннего детства.
В 20-е годы за религиозные убеждения арестовали ее отца под каким-то «благовидным», традиционным для того времени, предлогом. Вся многочисленная семья ревностно молилась, и Бог вывел отца из узилища. Это избавление утвердило ее, еще девочку, в силе молитвы.
В начале 30-х – раскулачивание. Как полагали власть имущие, две коровы и лошадь – слишком большая роскошь для многодетной семьи. И опять родители и десять детей с постом и молитвой взывали к Защитнику. Животину, конечно, отобрали, но в Сибирь не выслали. Взамен дали 15 соток земли: «Крутитесь, выживайте!»
То, о чем здесь написано, – лишь малая часть изведанного сполна мамой. Разве можно рассказать обо всем пережитом ею в коротком очерке? О голодоморе, о трудностях оккупации, о несладкой участи семьи «врага народа» в родимом отечестве. О заказных газетных пасквилях-фельетонах, где изображался ее муж, наш отец, как злостный организатор изуверских сект (газеты храним до сих пор как ужасную память). О непрестанном контроле КГБ, о постоянной угрозе повторного заключения. Да чтобы обо всем этом рассказать, книги не хватит! И, тем не менее, изложу подробнее несколько эпизодов из маминой жизни, которые связаны с ее родителями, с тем, в каких условиях она росла.
Родители мамы жили в Очере́тино. Сейчас это поселок городского типа Ясиноватского района Донецкой области. А в то время была просто не очень значительная железнодорожная станция в двадцати километрах от Авдеевки. По ту сторону путей, где жили дедушка с бабушкой, родители мамы, тянулась всего одна улица, которая по традиции называлась «Железнодорожная». Жилые дома располагались с одной стороны улицы, а другая была засажена огородами. Огороды упирались в негустую лесополосу, за которой убегали к горизонту три железнодорожные колеи. И ночью, довольно часто, не давали засыпать проходящие поезда, врываясь в вязкую густую зимнюю тишину. Лязганьем, грохотом и дрожанием пола в хате они внушали неимоверный ужас Второго Пришествия, которое нежное детское сердце трепетно ждало. Ведь так много приходилось слушать проповедей в собрании, куда родители водили своих десять детей – мал мала меньше, а среди них и мою будущую маму.
Дом, где проходили собрания, находился по другую сторону путей, и идти до него надо было минут сорок. Служения проходили пять раз в неделю, и в весенне-осенний период вечерние собрания начинались затемно, а заканчивались к полуночи. Обычно пели общим пением, читали стихи, молились и слушали проповеди. Темы проповедей переплетались, но почти всегда были в одном русле – предупреждалось о постоянной готовности и ожидании чего-то важного. И это что-то должно было наступить скоро, но неизвестно когда. Его необходимо было ожидать постоянно, но оно должно было произойти впечатляюще неожиданно. Вот поэтому-то звук от проходящих поездов, особенно ночью, когда первый сон только-только наступал, напоминал детям скорое, как говорилось в собрании, наступление внезапного Второго Пришествия.
В дни причастия, или, как говорили в семье, Хлебопреломления, в собрании соблюдался пост. Как рассказывала мама, пост для них, немногочисленных консервативных баптистов – «штундов», на станции был особенным. Молились чаще обычного. Никто ничего не ел и не пил. Домашней скотине есть не давали, собак дворовых не кормили, кур и уток из сарая не выпускали. В такие дни скромные домашние хозяйства верующих «нехрыстей» наполнялись мычанием, блеянием и лаем, который начинался ближе к обеду и прекращался затемно. Днем не ели и садились за стол только около девяти вечера. Это был сразу и завтрак, и обед, и ужин того дня. Исключение делали только для грудных детей. Насыщало младенцев материнское молоко, и только оно.
Мамин папа, мой дедушка, был довольно строгим. Его звали Павло́. Не Па́вел, а именно Павло́ – на украинский лад. Кстати, бо́льшая часть жителей станции Очеретино общалась на украинском. Бабушка Мария была родом из Курской губернии, и поэтому в доме маминых родителей преимущественно разговаривали на русском языке.
Наверно, поэтому молиться Богу мама научила меня на русском, первую Библию (помнится, это была маленькая «Евангелийка») мне подарили на русском. Да и Христос в моем, тогда еще детском, понимании очень хорошо знал русский язык.
Мой старший брат Славик, с которым делю авторство этого очерка, рассказывал мне, что в годы отцовского заключения ему приходилось бывать у дедушки с бабушкой неделями. Мама, спасая Славика от влияния улицы, насильно увозила его туда, к своим родителям. И вот там-то уже Славику приходилось делать все: и копать, и красить, и носить, и грузить…
Дедушка Павло был непреклонен в своем желании воспитывать и «читать морали». И он учил. Учил уму-разуму. Наставлял и убеждал черным кожаным ремнем, когда словесные аргументы становились бессильными. У моего брата, тогда двенадцатилетнего подростка, сформировался комплекс логичной несправедливости к себе как к личности. Позднее он вспоминал об этих событиях с агрессивной, но благодарностью.
Вообще-то, дедушка Павло обладал поразительной способностью объяснять доходчиво и образно. Мама рассказывала, что как-то в четверг, накануне праздника Пасхи, папа собрал всех своих детей и поведал им о страданиях Иисуса Христа и Его смерти. Как же тогда все, и мама тоже, были впечатлены этим рассказом! Удивительно, как мог неученый, простой путевой обходчик так красочно передать картину страданий. Где брал слова, где находил эпитеты? Мама всю жизнь была под впечатлением услышанной тогда, такой яркой, живой истории Великого События! Часто вспоминала о ней.