Всё вышло так, как и предполагал Давид. На следующий день состоялось распределение, и его самого тут же взяли на работу в столярку, которая находилась за пределами зоны. Нашлось ещё несколько счастливчиков, имевших специальность (электрики, слесари, сварщики), которых отделили от основного контингента, всех же остальных ждал лесоповал. Ну, а поскольку большинство трудармейцев было старше двадцати пяти лет, то худенького, похожего на подростка Ивана, без лишних вопросов определили «на лёгкий труд» в бригаду малолеток. Работа заключалась в заготовке берёзового лыка с последующим плетением лаптей из него. Навыку плетения обучала пожилая финка-инструктор, объяснявшая весь процесс от заготовки лыка до изготовления самих лаптей. Перво-наперво, конечно, нужно было свалить берёзу в лесу, дать ей оттаять у костра, затем распилить и только тогда драть необходимое лыко. Кора деревьев к зиме становится настолько толстой, что можно получить из неё до семи полос бересты. Была она настолько белоснежной и податливой, что Ваня написал на одном таком «листке» письмо, смастерил треугольничком конверт и, надписав по памяти адрес (тот, что был на полученном однажды письме ещё в Шпаррау). отправил отцу, находящемуся в одном из лагерей Коми АСССР. Однако сколько ни ждал, ответ от отца не пришёл и, решив, что напутал с адресом, больше не писал. Это уже много лет спустя выяснилось, что Бернхард получил-таки то письмо и сразу же ответил сыну. Да только его ответ не дошёл до Ивана: письмо, написанное на настоящей бумаге, оказалось очень даже пригодным для свёртывания «козьей ножки» и, скорей всего, скурили его курильщики. А Бернхард, не получив больше весточки от Ивана, посчитал то, что только и можно было посчитать в тот приснопамятный год. То есть, что умер от голода его единственный сын. И с трудом выстоит, справится с постигшим его горем. Лишь через двадцать лет разлуки узнает отец, что жив Иван и ещё раз испытает шок, едва не стоивший ему инфаркта. Но теперь уже от радости.
Ну, это мы забежали вперёд, а пока что Иван осваивал искусство плетения лаптей. За день нужно было сплести три пары. Кроме малолетних в бригаде были и совсем немощные мужики-доходяги, которые уже ни на что большее не годились. Впрочем, и здесь они недолго продержались, уходя один за другим в мир иной. Сердобольная Анни, так звали финку, только горестно вздыхала при каждой потере своего подопечного и, не имея возможности как-то облегчить труд пожилых, со всем старанием помогала малолеткам выполнять норму, чтобы хоть как-то поддержать их. Ведь за невыполнение нормы урезали и без того скудный паёк армейца, а это вело к голодной смерти. Постепенно они втянулись в работу и почти все пережили первую суровую зиму.
Пережил её и Иван. Сильно выручили его валенки, подаренные Давидом ещё в начале декабря. Тот, в свою очередь, получил их в качестве презента от одного из начальников, которому изготовил мебель для дома, а поскольку ему, работавшему в мастерской, они были не очень нужны, передарил их Ивану. За всё последующее время виделись они редко, да и то мимоходом. Не до разговоров было. Беда поджидала паренька в конце необычно затянувшейся даже для этого сурового края весны, когда в одночасье всё поплыло вокруг. С раннего утра был ещё слабый морозец, но потом пригрело такое ослепительное майское солнышко, что отливавшие белизной сугробы уже к обеду почернели изрытыми оспинами, зазияли провалами и вырвались из-под них, побежали, зажурчали весёлые ручейки. Да все норовят из лесу на большую дорогу пробиться, по которой и машины заготовленный кругляк вывозят, и мужики два раза в день пешком ходят: на работу и с работы. В считанные часы неглубокие канавы по обочинам дороги превратились в переполненные талой водой каналы и, перекатываясь по всему её полотну, замесили лежалый, утрамбованный шинами да полозьями саней снег в неимоверную слякоть. И летит во все стороны из-под колёс эта снежная кашица, чавкает под ногами возвращающихся с работы мужиков, насквозь пропитывая их незатейливую, допотопную во всех смыслах обувь. Не стали исключением и добротные катанки Ивана; те самые, что так выручали в лютый мороз, теперь в мгновение ока разбухли от влаги и на следующий день он не смог подняться из-за критически высокой температуры. Следом по всему телу пошла ещё и красноватая сыпь, и с подозрением на тиф его упрятали в лазарет. Однако через неделю выписали на работу; приехавший из города врач выявил у больного обыкновенную лихорадку. Ну, или какую-то её разновидность, и уже вечером выпроводил его из стационара, чтобы успел в столовую на ужин. И тут, в столовой он совершенно неожиданно для себя увидел Кранца, который стоял у окошка раздачи и следил за очерёдностью и распределением еды. Тот также заметил его и призывно махнул рукой: дескать, давай сюда, Ваня! Да быстро, быстро. Сам склонился к амбразуре.
– Роберт, это мой сын, про которого я тебе говорил, – вполголоса сказал повару. – Насыпь ему погуще, шеф.
То же повторилось и следующим утром на завтраке перед выходом на работу. И ещё почти полмесяца он помогал Ивану, подкармливая его тем, что умудрялся унести из столовой. Для этого нужно было после работы на несколько минут забежать к нему в барак. Сам Давид и настоял на этом. О, это была столь нужная поддержка, ведь после лечения парнишка был ещё очень слаб и только благодаря этому случайному стечению обстоятельств «встал на ноги». Но случайными их считал только Кранц (в связи с временной приостановкой работ в столярке его перевели на кухню аккурат за день до досрочной выписки Ивана из лазарета), тогда как сам Ваня не сомневался в том, что это Божий промысел. Правда, времени для разговора на эту тему, впрочем, как и на любую другую, всё не было. Более или менее обстоятельно удалось поговорить лишь много позже, уже в самом начале осени. Тогда Ваня забежал в столярку по поручению своей начальницы Анни и, передав её заказ, воспользовался свободной минутой.
– Это всё Бог усмотрел, дядь Давид, – горячо убеждал он старшего товарища. – И чтобы доктор из города приехал, и чтобы тебя перевели в столовую. Да и меня выписали пораньше. А не погодись доктор ко времени, то я провалялся бы ещё полмесяца, и ты бы уже снова был в своей столярке, а не на кухне. Что, разве не так?
Кранц в ответ лишь с благосклонной улыбкой покачал головой.
– Везде у тебя Бог, Ваня. Не, я не спорю. Может, оно так и есть, но я проще смотрю на вещи и считаю, что нам обоим просто сильно повезло.
– Обоим? – хитро прищурился Ваня.
– Конечно.
– Вот так вот сразу?
– Вот так и сразу, да. Хочешь сказать, почему и мне? А потому что я… – Давид огляделся и, хотя никого кроме них в столярке не было, понизил голос. – Ты как-то про апостола рассказывал, помнишь? Ну, который сказал, что Богу угодны и вера, и дела, да? Что вера без дел мертва и всё такое. Ты не думай, я – памятливый, я это хорошо запомнил. Но что доброе можно сделать здесь, если возможностей для этого у нас – раз-два и обчёлся, сам знаешь. Вот поэтому и считаю, что мне повезло, раз выпал шанс на доброе дело. Да-да, ведь теперь и у меня есть что сказать Богу; вроде как не с пустыми руками приду к Нему.
– А я о чём? – просиял Иван. – Всё правильно. Всё так, как я только что обсказал тебе. Именно Господь и предоставил эту возможность. Но принимает Бог грешника таким, какой он есть, – будь тот с полными или пустыми руками – а уж потом делает из него другого, возрождённого к новой жизни человека. Это уже по вере в Него вершит человек добрые дела. Во всяком случае, должен вершить. За это с него, уже как чада Божия, Господь и спросит.
– Нет, Ваня, Бог тут не причём, – упорствовал Кранц. – Не может Он уследить за нами всеми, иначе не было бы столь гибельного мора. Смотри, сколько нашего брата уже ушло и продолжают уходить. Не может же Бог к каждому приставить помощника. Ну, а я сам искал как помочь тебе. Увидел ещё там в вагоне, как ты переживал за своего друга и как молился за него, и понял, что на тебя можно положиться. А потом и вовсе убедился, что случись какая беда со мной, не забудешь старого Кранца в молитвах своих. Это, Ваня, для меня главное! Потому что сколько ни пытаюсь, не могу сам помолиться. Да я тебе уже сколько раз говорил об этом. Бывает, ещё только подумаю, а внутри уже мешает что-то. Да так, будто отговаривает кто-то от молитвы. А то и зачнёт всего корёжить. – Давид грустно качнул головой. – Не пришло, значит, ещё моё время. Не прощёны Богом грехи мои.
– Это сатана твоей молитве противится, а не Бог, – убеждённо сказал Иван. – И корёжит оттого, что не хочет он отпускать того, кого считает своим рабом.
– Да как же это я его раб? – вскинулся Давид. – Не согласен. Худо-бедно, но в церковь-то я ходил.
– Ходил. Но раз до сих пор не покаялся, то и не Божье чадо ещё. А Бог для того и зовёт к Себе грешников, чтобы простить приходящего и кающегося. Христос так и сказал: «Придите ко Мне, все измученные и обременённые, и Я успокою вас» (Мат. 11:28).
– Ты смотри-ка, – грустно качнул головой Давид. – Насчёт измученных – это как раз о нас.
– Это обо всех, кто приходит к Нему в покаянии, – поправил Иван.
– Вот тут-то меня и раздирают сомнения, – в тихом недоумении пожимает Кранц плечами. – С одной стороны, в церковь когда ходил, там понятно было, кому причёты бить, перед кем исповедоваться: вот – икона, вот – поп. А с другой – пример Егора. Безо всякого батюшки покаялся и мне велел. У меня, Ваня, такое чувство, будто снова я по тому же кругу хожу, что и на Беломорканале.
В тот раз они не успели договорить, поскольку в мастерскую явился посыльный с вызовом Давида к начальству. Но тот его печальный настрой и виноватая улыбка долго ещё стояли перед глазами, вызывая у Ивана неясные тревожные предчувствия. После этого разговора они почти не виделись, и когда редким выходным днём (раз в месяц) его знаками подозвал в столовой всё тот же повар, Ваня сразу понял: пришла беда. На дворе был морозный декабрь и простуда свалила уже многих трудармейцев.
– Отец твой в санчасти, – подтвердил повар. – У него что-то опасное с лёгкими. Похуже воспаления. Абсцесс какой-то там. Короче, зайдёшь сюда сегодня к вечеру. Отнесёшь ему кое-что. Я бы уже другого кого послал, но он просил поговорить с тобой. Можешь?
Иван машинально кивнул и, не выговорив ни слова, понуро побрёл в барак.
…Вечером, когда столовую уже покинул последний армеец, повар Роберт снабдил его трёхлитровым ведёрком, в котором была добрая порция горохового супа и подал что-то, завёрнутое в тряпицу.
– Тут горбушка хлеба, – сказал тихо. – Сунь за пазуху, чтобы по дороге не отобрали. Это не полова, которую всем дают, а настоящий, духмяный; и хоть уже темно, но оглоеды его за версту учуют (оглоедами он называл всех надзирателей). Могут и отобрать, это на кого нарвёшься. Могут тогда и суп вылить. Ну, раз не положено. В общем, ты понял, да?
Иван понял. И со всеми предосторожностями добрался до лазарета. Дежурный санитар пропустил его в палату к Давиду безо всяких вопросов. То есть, у шеф-повара всё было схвачено и тут.
Давид встретил Ивана тихим радостным восклицанием, сел в кровати и, свесив ноги на пол, облокотился на стоявшую рядом тумбочку. Бледный и исхудавший, с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами – одного взгляда было достаточно, чтобы понять, как сильно он болен. В палате кроме него никого не было.
– Вот, Ваня, – виновато пробормотал вместо приветствия. – Как видишь…
– Вижу, дядь Давид, вижу. Но все мы болеем, все и выздоравливаем. – Иван поставил ведёрко на тумбочку у кровати и развернул тряпицу. Палата моментально наполнилась душистым ароматом ржаного хлеба. – Гляди-ка, что я тебе тут принёс.
– Хлебушек, – ласково огладил горбушку Кранц. – Ну, передай спасибо Роберту.
– Передам. А ты давай, приступай к супчику.
– Ага, щас, – Кранц открыл тумбочку, достал миску и слил в неё всю жижу, приговаривая. – Вершки для твоего отца, то есть, мне. А как же: это ведь самый цимус. Ну, а корешки – сыну, то есть, тебе. – И подал ведёрко с оставшейся гущей Ивану. – Ложку надо?
– Дядь Давид, – укоризненно протянул Иван. – Тебе же нужнее сейчас…
– Бери, бери. Я не голодаю. Здесь кормят получше, чем в столовой. А вот юшку, да с таким с хлебом, с превеликим удовольствием. Ты давай, давай, ешь.
– Ну, хорошо, – согласился Иван. – Тогда помолимся?
– Конечно, Ваня. И за хлеб, и за меня помолись.
И пока Иван молился, сам он с грустным выражением лица слушал, вздыхал и кивал головой в знак согласия.
– Так, Господи, так. Всё будет по слову Твоему. Слава Тебе, Господи.
Накануне Нового года Иван пришёл к нему ещё и с дополнительным подарком от повара: куском вяленой рыбы. Давид на этот раз не сел при виде гостя, как обычно, а лишь чуть приподнялся в кровати.
– Щас я, щас встану, – сказал слабым голосом, делая попытку встать.
– Лежи, лежи, – остановил его Иван. – Я сам всё приготовлю. Что, тебе хуже?
– Совсем нездоровится что-то. Потом расскажу. Вот повечерим и расскажу. Подсоби, Ваня, подняться.
Иван усадил его к тумбочке и вместе с юшкой подал рыбу.
– Не-е, оставь её себе, – мотнул головой Давид. На лице его появилась жалкая улыбка. – У меня уже который день твёрдая пища не проходит. Тебе не говорил, всё думал, вдруг да наладится. Ан, нет, не налаживается. Хоть и не сказать, что не думал не гадал, а всё равно не ожидал, что так скоро моё время подойдёт. Похоже, не оклемаюсь я уже, Ваня.
– Да ничего оно не подойдёт, – запротестовал Иван. – И оклемаешься, и домой ещё вернёмся вместе. Мало ли у нас тут болеют мужики – и ничего. Я вон тоже совсем был плох, а выкарабкался. Главное, Богу молиться, чтоб дал здоровья.
– Я молюсь. Я обязательно молюсь, – торопливо, как бы оправдываясь, закивал Давид. – Только не про здоровье, а чтобы Бог не дал мне долго мучиться. А то ведь беда за бедой. Смотри-ка, – он нагнулся и, для наглядности потерев руками ноги у самых щикотолок, пожаловался. – Вот тут всё мёрзнет, Ваня, спасу нет. Всё тело горит, а ноги стынут. Голимый лёд. Доктор только головой качает. Уже и лекарства давал, а не помогает. Ты бы помолился, Ваня, а? Если уж пришла пора, то куда деваться? Лишь бы с Богом мне, а, Вань? Ну, как всегда у нас: ты молишься, и я при тебе. А ночью я сам помолюсь, ночью у меня правильные слова находятся.
Тем же вечером Иван на припасённую краюху хлеба выменял тёплые носки у одного молодого армейца и утром ещё до развода принёс их Кранцу. Тот, хоть и слабо, но запротестовал: дескать, в такую стужу они тебе самому больше сгодятся.
– Это тебе новогодний подарок, дядь Давид, – полушутя-полусерьёзно сказал Иван. – Всё теплее будет ногам твоим. Давай, примерь и не снимай, а я побежал.
Стало ли Кранцу теплее, согрели ли его эти носки, осталось невыясненным. Вышло так, что следующая и, как оказалось, последняя их встреча состоялась на четвёртый день уже после Нового года.
– А-а, это ты, Валл, – угрюмо сказал санитар, увидев вошедшего вечером Ивана. – Ну, проходи, проходи. – И как-то странно хихикнул. – Только долго там не молись сегодня.
– А что такое? – спросил Иван, передавая ему свёрток. – Это от Роберта.
– Да, в общем-то, можешь и не торопиться, – сразу подобрел дежурный. – Это я так, к сведению. Ну, во-первых, в палате новый пациент, а во-вторых… видать, отходит твой Кранц. Во всяком случае, умом, кажись, уже тронулся. – Санитар снова хихикнул. – Бога, говорит, узрел. В небе и с ангелами.
В тяжёлом предчувствии Иван шагнул в палату. Кровать Давида была отделена теперь занавеской от остального пространства. Сам он лежал на спине, сосредоточенно разглядывая потолок, но, увидев гостя, чуть заметно шевельнулся и лицо его осветилось необычайно радостной для немощного человека улыбкой.
– Ваня, наконец-то! А я уж думал, не придёшь, – прошелестел едва слышно, но Иван разобрал слова и наклонился к нему. – Мне надо сказать… мне открылся Господь, – продолжал шептать Давид. Он явно торопился высказаться, поэтому путался в словах. – Это было… – Голос его внезапно окреп и уже зазвучал довольно чётко. – Это было… Подожди, что я скажу: сегодня днём я молился. Днём, понимаешь? Это я-то – и днём, а?! И как раз просил Бога, чтобы…. Помнишь, я хотел, чтобы Он не дал мне долго мучиться? Только прежде, говорю, Господи, прости меня грешного и все грехи мои прости. Не от зла ведь я их наделал, Ты же знаешь, Господь… И то ли забылся, то ли сон это… Да какой сон может быть голимым днём? Вправду я слышал это, Ваня, вправду. А доктор не верит. И санитар этот смеётся. А я слышал. И хотел, чтобы они тоже узнали. Музыка откуда-то такая тихая, ангельская, словно ветерком навеянная. И в ветерке этом голос… такой же тихий и ласковый, журчащим ручейком прямо в сердце: дескать, не бойся, Давид, Я с тобой. Он так и заворожил, окутал меня всего, проник в каждую клеточку моего тела. Сколько это длилось не могу определиться, но на это время, веришь-нет, отступили все мои боли. Я не буду тебя убеждать, Ваня, но я действительно слышал Христа. Я хорошо запомнил Его слова, которые, кажется, уже слышал от тебя. Он сказал: «Хорошо, Давид. В малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего» (Мат. 25:21). Это значит, Он простил мне, а, Ваня? Веришь, что я слышал или думаешь, что это снилось мне?
Он немного подождал, но поскольку ответа не было, обеспокоился:
– Ваня, ты где? – с усилием приподнял голову Давид и в блаженной улыбке закрыл глаза; тот стоял на коленях, подняв лицо и благоговейно воздев руки к небу. Такого молитвенного порыва Ивана он ещё не видел и смущённо пробормотал себе под нос. – Прости, Ваня. Тебя-то в этом как раз убеждать не надо.
Откуда ему было знать, что его названный сын в этот миг переживал не меньшее ликование: ведь он никогда не говорил этих слов Давиду! Несомненно, это Христос Сам проговорил их грешнику. Значит…
– Дядь Давид, это так и есть: ты слышал Иисуса. Он принял тебя и подарил спасение! – вытирая слезы, повторял Иван. – Оттого и радость такая не только в тебе, а и во всех ангелах небесных. Христос так и сказал: «Говорю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии» (Лк. 15:7).
– Об одном кающемся, – эхом откликнулся Кранц и откинулся на подушку. – Как это славно… Об одном грешнике…
Он тяжело задышал и снова заторопился.
– Ваня, поищи там, в тумбочке. Ножичек, перочинный такой. Нашёл? Передай его, пожалуйста, моему сыну Гансу, твоему тёзке, когда вырвешься из этого ада. А ты вырвешься. Я в это верю, потому что у тебя есть Бог, и Он всегда с тобой (забегая вперёд, скажем, что много лет спустя Иван выполнил эту просьбу: даже во время тюремного срока сохранил ножик при всех шмонах и передал-таки его Гансу уже после выхода на волю). И ещё, Ваня. Не знаю, сколько дней прошло; может день, может два, три, не знаю. Но меня навестил здесь старик Регер. Он тоже из Шпаррау, и он выслеживает молодых ребят, чьи родители были арестованы в 1937-38 годах, как враги народа. Теперь за любую провинность упекают в лагеря на восемь-десять лет их детей. Его за это подкармливают в охранке, вот он и старается. Интересовался тобой, поэтому старайся вообще избегать разговоров с ним, а разговоров об отце, тем более. Слава Богу, что он ничего не знает о нём, так как вы приехали, когда сам Регер уже не жил в Шпаррау. Ему кто-то сказал (скорей всего Роберт), что ты мой сын, но он, похоже, не верит. – Давид откинулся на подушку. – Вот теперь всё, Ваня. Спасибо за твою заботу. Иди с миром. Я буду молиться. Вот, я снова слышу их пение. Да, слышу. Боже мой, как они поют!
Давид прикрыл глаза. Иван поднялся, прижался щекой к руке больного и тихо вышел.
Ночью Давид Кранц ушёл к своему Небесному Отцу. Именно, к своему, потому что покаялся и был принят Христом. На дворе стоял январь 1942 года.
