И продолжал он переходы свои (страницы жизни Иоганна Валла-старшего)
После двух суток пути вагон, в котором ехали Иван с Петром, по какой-то причине приказали освободить, а всех его «пассажиров» распределили по другим вагонам. Ваня попал в последний вагон, где ему указали на свободное место у так называемого «туалета» – нехитрого сооружения из листа жести, отгораживавшего «потайной кабинет» от остального пространства. Он не роптал и после короткого знакомства с ближайшими соседями принялся изучать обстановку.
Место, конечно, не очень престижное, но оказалось в нём и одно преимущество: он мог видеть отсюда всё, что происходило в вагоне, в то время как его обнаружить можно было только хорошо приглядевшись. То есть, находился вне поля зрения товарищей по несчастью и сразу же оценил это обстоятельство. Особенно после того, как они подняли его на смех (пока что незлобивый) за предложение обратиться с молитвой к Богу и отчитали, как малого наивного ребёнка. Ваня, конечно, огорчился, но утешился тем, что в этом закутке можно будет спокойно встать на колени и помолиться, не вызывая их раздражения. Места тут было более чем достаточно, и он решил переселить сюда Петра, которого при посадке увели на другую половину вагона. Но не тут-то было. Вагон так кидало из стороны в сторону, что не успел он сделать двух-трёх шагов, как наступил на кого-то и благоразумно вернулся назад, сопровождаемый отборной бранью. Поэтому повторить попытку он решил отложить до какой-нибудь длительной остановки поезда, которые, кстати, случались довольно часто. На ходу, да при такой качке нужно, на худой конец, иметь силы и сноровку, которых у истощённого до крайности Ивана как раз и не было. Как, впрочем, и у других мужиков. А ещё в вагоне не было ни лавок, ни полок, и сутки напролёт люди проводили, сидя или лёжа на полу. На этом же полу валялись арбузные корки и просто кучи грубо очищенной луковой шелухи, чем Ваня и не замедлил набить голодный желудок. Не деликатес, конечно, но голод утолил. Надо сказать, что рядом сидевшие мужики, кто в молчаливом изумлении, кто с жалостью взирали на эту трапезу: дескать, поехал крышей пацан с голодухи. Были и такие, что брезгливо отвернулись, но никто не последовал его примеру.
– Потерпел бы ты, сынок, – приподнявшись на локоть, сказал земляк Ивана Давид Кранц. Пожилой армеец из Шпаррау, он был единственным, кто не смеялся над ним за предложение молиться. – Всё нутро сожгёшь, а вода-то ещё будет или нет. Другой раз дойдёт сюда ведро, а воды там уже тю-тю. Тут и окочуриться недолго, и Бог, даже если Он есть, не поможет. Повремени, может, скоро приедем уже на место.
– Ага, скоро, – едко скривился его сосед. – И года не пройдёт. У каждого столба стоим по полдня. – И горестно махнул рукой. – Пусть ест, пацан, может, быстрее отмается. Он же вон и так еле-еле душа в теле. Не зря, сколь смотрю, всё молится да молится. Стало быть, к Богу своему заторопился. А мы никуда уже не доедем.
– А кто и доедет, то там загубят, – обречённо выдохнул другой. – Они ж нас на вымирание везут, душегубы. Вон уж сколь нашего брата околело, а им хоть бы хны.
И затих. Затихли от этих слов в горестном раздумье и остальные. Каждый думал, конечно, о своём, но думка-то была одна на всех: за что с нами так поступают? За что так озлобились люди, которые ещё недавно считали тебя своими земляками? Почему им не жалко, а даже радостно видеть, как выбрасывают прямо из вагона на снег мёртвые тела их соотечественников? Вопросы, вопросы. Без ожидания ответа. Потому что задаёт их каждый самому себе. Даже с соседом поделиться страшно. Что греха таить, есть и тут доносчики, надеющиеся выжить за счёт предательства ближнего. Тощая, микроскопическая, но – надежда.
А выжить и правда становилось труднее с каждым часом, с каждой минутой. Что ни день, то новые трупы. Умирали от голода почему-то в первую очередь самые здоровые, физически крепкие мужики. Скудный рацион, коего им было явно мало для восстановления сил, делал своё дело. Да ещё воды в количестве четырёх вёдер в день не хватало, особенно вот тем, в самой глубине вагона. О чём и предупреждал пожилой земляк. Конечно, слабел с каждым днём и Иван, но он всё же был «живее» своих соседей и жажды, такой, чтобы уж прямо невмоготу, не испытывал. Он так и продолжал выискивать из кучи на полу луковые дольки и ел их, отделяя от шелухи. Как ни странно, это придавало сил. Существенное его преимущество было ещё и в том, что из своего закутка он мог наблюдать за всем происходящим в вагоне, и это отвлекало от мрачных мыслей и сильно скрашивало тоскливо тянущееся время. А однажды, наоборот, заставило пригорюниться: на третий или четвёртый день Ваня увидел, как на очередной стоянке поезда солдаты выносили к дверному проёму армейцев, отошедших за ночь в мир иной. Событие стало уже настолько ординарным, что ни у кого, в том числе и у него, не вызывало особых эмоций. Но на этот раз охранники потащили к распахнутому проёму мертвеца, в котором он по синей фуфайке узнал своего друга Петра, и эта сцена жгучим укором отозвалась в сердце: он ведь так и не предпринял больше попытки позвать к себе Петра. Кто знает, может быть, общая с ним молитва спасла бы его от такой скорой смерти. Собрав последние силёнки, Ваня поплёлся к проёму в надежде проститься с ним. Но солдаты уже успели раздеть и выкинуть труп. Выкинуть так же, как и других, прямо в снег. Ваня стоял и смотрел на окоченевшие тела у подножия железнодорожной насыпи и почувствовал неизбывную жалость: и к ним, и к себе.
А вокруг расстилалась голимая степь. Ни деревца, ни бугорка, ни кустика приметного. Только уже совсем вдали, во весь окоём, от края и до края иссиня-чёрной полосой нескончаемая громада дремучей тайги. Суровые, необъятные сибирские просторы.
– Ты чего тут растележился? – вернул его в действительность грубый окрик сержанта. – Чего глазеешь, говорю?
– Друг там у меня, – показал рукой Ваня. – Был… друг…
И заплакал.
– Эка невидаль! Друг, – буркнул служивый, немного сбитый с толку такой давно не встречавшейся ему подобной жалостью среди подопечных. Но быстро выправился. – Ты сам-то недалеко от него ушёл, вот себя и жалей. Давай-давай, иди отседа. Неровен час… – И, не договорив, легонько оттолкнул плачущего парнишку от проёма.
