Первый день в лагере вселил искорку надежды на то, что уж теперь-то с оставшимис
Первый день в лагере вселил искорку надежды на то, что уж теперь-то с оставшимися в живых будут обходиться по-человечески. И то сказать: настоящая сибирская баня с парной избавила завшивевших армейцев от нестерпимого зуда, а прокалённая в специальных прожарочных камерах одежда и от самих вшей и гнид. Ну, а последовавший затем отдых в течение двух недель и более или менее сносная еда – пусть и постный, но самый настоящий, горячий суп и чуть больше хлеба, чем было в пути – и вовсе расхолодил. И неважно, что всё ещё еле ноги таскают, а бодрятся друг перед другом мужики:
– Сдюжим, – толкуют меж собой. – Начальник, вроде, мужик заботливый; вон как вохровцев-то костерил за загубленных. Судом даже стращал. Может, и правда, в обиду не даст. Ну, а что мороз, так где наша не пропадала… Не такое переживали!
Другого мнения оказался Кранц, когда Ваня поделился с ним подобными мыслями. Всё это время им удавалось держаться рядом и отношения становились всё более доверительными: Кранц совсем избегал говорить о себе, но с видимым участием слушал рассказы парнишки о своей семье и с каким-то особенно жадным вниманием и нескрываемым интересом слушал ту или иную историю из Евангелия. Этим вечером, как раз на излёте второй недели, оба сидели на нарах после «отбоя».
– Не стоит тешить себя понапрасну, – горестно вздохнул он. – Этот начальник –похлеще любого изверга, и ещё так окажет себя, что будем завидовать тем, кто загнулся в пути. Это он на первых порах таким милосердным да заботливым прикинулся, чтобы мы, пока ещё живые, хотя бы немного духом воспряли, а не сыграли в ящик вослед тем бедолагам. Ведь если все окочурятся, кто работать-то будет?
– Ты думаешь, временно нам такая поблажка? – сник Ваня.
– Я не думаю, я уверен насчёт начальника. Потому что слышал, как он приказал конвою «разрулить» ситуацию, стоило ему увидеть толкучку у входа в барак. Вот тут он сразу же стал самим собой. Мы все для него «фрицы», а это говорит о многом. Это значит, что мы для него – не просто бесправное рабочее стадо, а враги, и из каждого надо успеть вытянуть все жилы, прежде чем он окочурится. Помяни моё слово: если бы не нужда в рабочих руках, не было бы нам ни бани, ни отдыха. Мы бы не протянули и этих дней. Вот только чуть подкормят, чтобы на ногах могли держаться, да и погонят на лесоповал. А я не понаслышке знаю, что это такое. Нет, Ваня, надеяться нам здесь не на что и не на кого. – Тут Давид поднял сразу обе руки: – Знаю, знаю, что хочешь сказать. Надо надеяться на Бога, так?
– Так, – часто-часто закивал Ваня. – Библия говорит, что блажен тот, у кого надежда на Господа. Бог не оставит такого Своей милостью.
– Да я разве против, – грустно усмехнулся Давид. – Всё это я понимаю, Ваня. Надежда, как известно, умирает последней. Но даже вот эта твоя, на Бога, она тоже умирает. Поэтому люди и исповедуют другую заповедь: «На Бога надейся, а сам не плошай». Людская она, не библейская, оттого и ближе, и понятнее.
Он замолчал, прилёг на локоть и совсем неожиданно разоткровенничался.
– Не хотел я, Ваня, бередить старое, но вижу, что придётся вернуться туда, куда старался не оборачиваться. Затронули меня вот эти твои рассказы-стихи из Библии. Я ведь не впервой слышу о ней. И ситуация та повторяется. Даже то, что чую свой конец. Я ведь однажды уже обманул смерть; взял – и выжил. На Соловках это было. Соловецкий лагерь особого назначения, – СЛОН – слышал? До двадцать пятого года там был, потом политических перевели на материк. Я ведь из семьи интеллигентов, а одно это уже было поводом для ареста. Мне тогда ещё и сорока не было, а выглядел на все восемьдесят. Ходячий труп, одним словом. Но жить хотелось. Ой, как сильно хотелось. Тогда-то и надоумил меня один верующий зэк молиться о жизни: дескать, проси Бога – и дано тебе будет. И так я поверил в эти его слова, что стал молиться и днём, и ночью. Правда, вся молитва состояла из двух-трёх слов, когда чуть больше. И – не поверишь! – хоть ничего не менялось в лучшую сторону, а наоборот, становилось всё хуже, появилась уверенность, что выживу. И как-то так вышло, что когда уже прощался с жизнью, наш десятник (его Егором звали) меня при кухне пристроил. Неслыханная удача, если знать, что на кухне работали исключительно лишь уголовники. Никого из политических туда и близко не подпускали. Как Егору удалось с ними договориться, не сказал. А что до начальства лагеря, то здесь у него проблем не было: вся документация по работам была в его руках, и в конце каждого квартала сам кум перед ним чуть ли не раскланивался! Ну, а я ему много помогал с нарядами, вот и постарался он спасти меня. Подфартило в общем. Сильно подфартило. Я там на кухне месяца три околачивался, но как полностью окреп, опять в бригаду ушёл. Сам назад попросился, чтобы не оскотиниться. В постоянном контакте с уголовниками это можно сделать очень даже просто и быстро. Но, как оказалось, меня бы и так оттуда шуганули, так как Егора к тому времени уже в другой лагерь перевели. Ну, а поскольку в отличие от меня он был отъявленным атеистом, то и заслугу в своём спасении приписал я не Богу, а ему. Мне доводилось иногда своей бабушке Библию почитывать, и хоть толком-то ничего не понимал, но кое-что всё же осталось в памяти. Я как думал; не может же Бог использовать в Своём спасении того, кто Ему противится? До самого освобождения в начале двадцать шестого года так считал, и вдруг слышу, что умер мой десятник, а перед смертью покаялся и даже, вроде бы, успел принять крещение. Эту весть принёс мне всё тот же зэк, через которого я начал молиться. Тайно принёс и обсказал, что просил Егор передать мне всё как было: дескать, с этого Кранца и стал открываться ему Господь. С того самого дня, как какая-то неведомая сила заставила его принять участие в моей судьбе, и он уговорил шеф-повара взять меня в обслугу. За это он должен был завышать проценты подельнику повара, которого перевели на лесоповал. Сильно тот проштрафился, что нельзя было замять дело. В общем, получилось, как потом сказал Егор: «баш на баш». А когда умирал, просил передать мне, чтобы и я покаялся. Да-а-а…
Давид грустно усмехнулся и надолго смолк, в раздумье покачивая головой. Как это часто случалось, в такие минуты он забывал о собеседнике и «уходил в себя».
– И ты? – нетерпеливо затеребил его Иван. – А, дядь Давид? Ты покаялся?
– Что? – вздрогнул он. – А-а. Нет, Ваня. Cлучилась эта весть перед самым моим освобождением, и у меня просто не хватило бы отваги на это, даже если бы и захотел. Да в тех условиях и не могло статься по-другому; впереди-то уже замаячила свобода. Долгожданная. Выстраданная. Ну, и мысли соответствующие: дескать, успею теперь к Богу, куда торопиться. Трудно на бегу менять ориентиры. Особливо на таком его этапе. Так и верующему тому сказал: вот, мол, огляжусь только. и тогда сразу. Ага. Долго себя увещевать не пришлось, вскоре сам в это поверил. Жизнь, опять же, совсем кстати на лад пошла в первое вольное время. Я всегда в торговле оборотистый был, и руки откуда надо растут, так что быстро достаток появился. Да что там говорить: богатеньким стал, в церковь православную (в память о бабушке: она русской была) по воскресеньям пару гнедых запрягал. С колокольчиками да расписным убранством под Рождество. И пышный молебен в городской церкви с пением хора и причётами батюшки, и алтарь с престолом, и стены с иконами, и потолок с летающими ангелами – всё было. Только того благоговейного чувства, что приходило после молитв в лагере, – так, чтобы до слёз; чтобы от простой молитвы душа плакала от умиления! – как ни старался у себя вызвать, больше не случилось ни разу.
Понимал, конечно, что в погоне за богатством душой черствею, оттого и не могу ощутить того благодатного прилива умиротворения, как в лагере. Даже, помню, страх какой-то закрадывался, – именно страх, не удивление! – но перебороть себя уже не мог. И мало-помалу вовсе успокоился. Думал, что… да нет, не думал – уверенность появилась, что так оно теперь и будет всегда. Вон ведь как она, жизнь-то, наладилась. Поэтому и в церковь ездить перестал. Совсем. Это ещё до того как их закрывать стали. А потом… ну, да это ты не хуже меня знаешь, что потом. Понимаешь, Ваня, когда ты мне о своём отце рассказывал, я себя видел; настолько у нас с ним похоже по жизни идёт. А теперь и вовсе одинако стало: у него вторая ходка, и я не отстал. Только он – снова в лагере, а я – здесь. Но трудармия ничем от тюремного лагеря не отличается, а в том, что здесь одни немцы, она ещё и бесправнее. Если у зэков хоть какие-то права есть, пусть лишь на бумаге, то у нас и того нет. Оттого я и надежду уже потерял на возвращение к жизни, как это произошло в лагере. Здоровьем-то ещё не выправился как надо; чую, недолго мне жить осталось, а Бога снова просить о милости совесть не позволяет. Не выполнил я обещания, что давал Ему, находясь при смерти. Смухлевал, как говорят зэки. Теперь-то понимаю, что от Него жизнь была наново дадена, а Егор только инструментом был в Его руках. А я всё местами переставил. Не прислушался тогда к словам того верующего зэка. Но что проку оттого, что я понял?
– Нет-нет, – загорячился Иван. – Прок завсегда есть и будет. Если в покаянии и с верой признать свой грех перед Богом, Он простит и подарит спасение вечной жизни. Библия так и говорит: «Кто будет веровать и креститься, спасён будет» (Мр. 16:16). Нужно только тебе поторопиться попросить Его в молитве о прощении.
– Вот видишь: поторопиться. Нет, Ваня, больно поздновато я спохватился.
– Да ничего подобного! А разбойник, о котором мы с тобой говорили? Если так рассуждать, то он вообще опоздал? Так, что ли? Но Христос-то простил его прямо на кресте, когда тот признал свой грех: «мы – говорит – осуждёны справедливо, потому что достойное по нашим делам приняли, а Он ничего худого не сделал». И что ответил на это Христос? Вспомни, как Он сказал разбойнику: «Нынче же будешь со Мной в раю»!
– Ну, ты и сравнил, Ваня, – грустно улыбнулся Давид и на мгновение задумался. Но только на мгновение. В следующую секунду лицо его оживилось, он прикрыл глаза и в каком-то блаженном порыве мечтательно выдал: – Вот если бы и мне, как тому разбойнику, увидеть живого Христа, – живого, понимаешь? – то и я бы покаялся. Да доведись такое любому, и сделает то же самое. Тут уж никаких сомнений. Это же большая разница, Ваня.
– Дя-ядь Давид, – с укором протянул Иван, – мы же говорили об этом. Христос умер, но Он же и воскрес! И Он и теперь, и всегда живой. Его нельзя увидеть, но можно чувствовать Его присутствие. Другое дело, что Иисус открывается не любому, как ты сказал, а только тем, кто приносит свой грех к Его ногам и верой принимает Его в своё сердце. Иначе почему же другой разбойник на кресте только и знал, что злословил Его. Он ведь тоже слышал, что это – Сын Божий, но не поверил, не раскаялся и не попросил о себе, как его напарник.
– М-да, неладно у меня вышло, – смущённо поскрёб в затылке Давид, но тут же нашёлся: – Впрочем, когда им, распятым, было размышлять о том, кто Он на самом деле, если сами уже были без пяти минут покойники. Но люди так уж устроены неодинаково: кто-то до последнего на жизнь надеется, а кто-то опускает руки. Вот и тут так: один ещё на что-то надеялся, а другой потерял всякую надежду.
– Допустим. Но сколько людей жили рядом с Иисусом, когда Он был на земле; ходили за Ним, слушали Его учение, даже соглашались, а признавали себя грешниками и каялись далеко не все. А, дядь Давид? Каялись только те, кто верил в Него. Они и есть Его избранные, и получили в дар жизнь вечную. Теперь они находятся в раю.
– В раю, – эхом откликнулся Давид. – Выходит, тот-то, первый разбойник, посообразительней оказался. Но что до меня, то тут дело даже не в том, простит мне Бог или нет, а в том, что я себе этого не могу простить. Стыдно, что так легко оказался таким… э-э… Нет, не жадным. Жадным-то, вроде, никогда не был, но что поддался соблазну богатства, то поддался. Стоило ведь завестись деньжатам, как и мысли тут же потекли в одном направлении, что как бы это их приумножить. Намерения, правда, были благородные: дескать, бедным буду помогать. Даже чуть ли не церковь построю. Да как-то всё причина находилась, чтобы откладывать те добрые дела. Эх, как хотелось бы мне, Ваня, самому почитать Библию. Там ведь наверняка есть про что-то похожее.
– Обязательно есть, дядь Давид. Апостол Иаков так и говорил: дескать, что пользы иметь веру, а добрых дел не иметь? И то, мол, и другое надо иметь, чтобы стать угодным Богу. Потому что вера без дел мертва. У меня этот стих на языке вертится, да только вот так вот сразу вспомнить не могу. Была бы Библия под рукой, тогда другое дело.
– Жалко. Сейчас я, наверное, многое бы понял, – вздохнул Кранц. – Но задним-то умом дела не поправишь. Хоть с Библией, хоть без неё.
– Я бы тоже её почитал, – мечтательно произнёс Иван. – Папа любил повторять, что Библию, мол, сколько ни читай, она с каждым разом открывает тебе что-то новое. Поэтому я молюсь, чтобы Бог помог найти её здесь. Вдруг да у кого-то и обнаружится.
– Хорошо бы это было, Ваня.
– Тогда давай вместе об этом и помолимся, а, дядь Давид?
– Ты молись, Ваня, молись. А я за тебя буду просить Бога. Не в молитве – не дорос я до молитвы. Ни одной не помню, какие и слышал, и повторял когда-то. Как на ум падёт, так и просить буду.
– Так это и будет молитва, дядь Давид! Своими словами, а не заученными. Господь скорее услышит её, идущую от сердца, а не заготовленную кем-то другим.
– Да мне хоть так, хоть эдак, – хмыкнул Давид. – За себя всё одно не осмелюсь. Пробовал, не получается. Вот за тебя – смогу. Вижу, как Господь тебя поддерживает. Значит, угоден ты Ему. – И тут же перевёл разговор на другую тему. – Кстати, точно знаю, что не сегодня-завтра станут распределять на работу. В основном по бригадам на лесоповал. Вот и буду просить Бога, чтобы тебе не попасть туда. Не по силам это тебе будет. Поэтому говори, что ещё нет шестнадцати. Ну, это я так, на случай, если спросят; на вид-то тебе и четырнадцати не дашь.
– А ты, дядь Давид? Ты – на лесоповал?
– Может быть, и нет. Я ведь, Ваня, что называется, «от скуки на все руки». Должно что-то найтись для моих рук в зоне. Мастерские там или та же кухня. Посмотрим.