А поезд тащился уже шестую неделю, и их – заросших, немытых, – кроме всего проче

А поезд тащился уже шестую неделю, и их – заросших, немытых, – кроме всего прочего теперь одолевали ещё и расплодившиеся вши. От этих тварей просто не было никакого спасения. Всё это вместе да ещё страх ожидания истощали тела и души, парализовывало волю. Никто так и не знал толком, что ждёт там, куда их везут. Неудивительна поэтому была реакция мужиков на очередное предложение Вани помолиться Богу о спасении души: на этот раз они просто зашлись в едином порыве даже не раздражения – злости против него. И будь у них ещё хоть какие-то силы, могли бы надрать уши. Но сил не было. Их хватило лишь на то, чтобы словесно выплеснуть всё накопившееся – обиду, горечь, сознание своего бессилия – на такого же безответного, как и они сами. А то, что утешить пытается самый малый и немощный, вызывало ещё большее раздражение. Общий посыл сводился к тому, что если бы Бог действительно существовал, то разве допустил бы такое бедствие, в которое они попали. Это же, мол, ад на земле.

– Опять ты со своим Богом, – сверкнул глазами ближний к нему мужик. – И это после всего, что с нами тут вытворяют! Заткнись уже, богомольник.

– Не морочь нам голову, парень, – вторит ему другой. – Не было Бога и нету. А сатана – есть! Этот субчик сидит в каждом конвоире. Только присмотрись – и увидишь.

– Гляди-ка: и друг его уже загнулся, и сам вот-вот окочурится, а всё хоть кол на голове теши! Ишь, опять кого-то спасать собрался, – еле слышно съязвил третий. – Шёл бы ты куда подальше… с-спасатель.

Попытку сгладить конфликт предпринял лишь Давид, тот, что поддержал его и в первый раз. Он сидел, прислонившись спиной к стене вагона и с тоской поглядывал то на противников Ивана, то на него самого.

– Не надо спорить, мужики, – сказал примирительно. – Бог, Он, может быть, и eсть, да не про нашу честь. Не про нас, видать, твой Бог, Ваня, не про нас. Да и откуда Ему тут взяться?

– Бог завсегда с нами. Он всюду, где Его … – начал, было, Иван в отчаянной попытке достучаться до них. И осёкся, увидев, как Давид, безнадёжно махнув рукой, приставил палец к губам.

– Не надо, сынок, о Боге, – прошептал еле слышно. – Сейчас не надо. Не время. А себе… Себе – молись тихонько, если уж так хочешь. В Библии, кажется, так и сказано, что молиться надо тайно. Не напоказ, значит. Вот ты и молись. Заодно и за нас. В этом тебе никто против не будет.

Не стал перечить Ваня. Стал молиться. За всех.

На второй ли, третий день после этого разговора (а был предпраздничный вечер 6 ноября) поезд прибыл, наконец, на станцию назначения и замер недалеко от ворот печально известного Ивдельлага, что на севере Свердловской области. Однако приказ выгружаться поступил лишь после долгих приготовлений охраны, образовавшей своего рода «коридор» поочерёдно от каждого вагона до самых ворот. Когда же оказалось, что мало кто из прибывших был в состоянии самостоятельно покинуть вагоны, конвоиры приставили к каждому проёму по две-три доски, соорудив из них некое подобие трапов. Даже видавшая виды лагерная охрана была потрясена, глядя на то, как измождённые люди бесформенными кулями скатывались вниз по этим доскам, а потом те, кто ещё мог двигаться, на четвереньках ползли к воротам лагеря по рыхлому снегу. Тех же, кто не поднимался и не подавал признаков жизни, конвоиры оттаскивали и складывали на стоявшие тут же сани.

– Идиоты! – на чём свет стоит ругался начальник охраны лагеря, капитан Зимин. – Вы кого привезли? – орал на сопровождавших вагоны вохровцев. – Что? Рабочих?! Эти привидения вы называете рабочими? Да у нас тут краше в гроб кладут! Я что буду с ними делать? Мы ждём рабсилу, а вы везёте дохлых калек. Вон, вон, глядите! – всё больше распалялся он, показывая на очередного, недвижно застывшего внизу мужика. – Ещё один жмурик! Их что, вообще не кормили в дороге? Я вас всех под суд отдам!

Начальник явно играл на прибывшую публику: пусть хотя бы остающиеся в живых слышат, что кто-то о них заботится. Вот он огляделся и грозно окликнул вохровца, руководившего выгрузкой.

– Сержант! Представься!

– Сержант Кобылкин, товарищ капитан, – козырнул тот.

– Где ваш командир?

– Скоро будет! Товарищ майор у начальника поезда. – И тут же просиял. – А вот и он! Легок на помине.

– Что за шум, а драки нет? – шутливо откозырял подошедший майор и вроде как удивился. – Ты что, Зимин, своих не узнаёшь? Ну и ну. Непорядок.

– Яша! Серов! – в неподдельной радости обнял Зимин майора. – Сколько лет, сколько зим!

– А-а, не забыл. Ну, то-то. А то расшуме-елся. «Суд-пересуд»!

– Дык эта-а… Ну, как снег на голову! – оправдался Зимин. – И потом: ты – и вот это всё, – обозначил взмахом руки ползущих трудармейцев. – Не укладывается как-то. Да ладно. Говори, какими судьбами?

– Долго рассказывать, капитан. И не здесь.

– Само собой, Яша. Ко мне пройдём. Щас я тут по-быстрому раз…

– Мы тебе тут кое-что привезли, – не дал ему договорить майор и кивнул стоявшему за ним солдату. – Кажи гостинцы, Савелий,

– Слушаюсь! – с готовностью откозырял тот и, сбросив брезент с санок, которые тащил за собой, показал две объёмные сумки.

– Это тебе «с земли» передали, – пояснил майор. – Догадываешься, кто? Конечно, твоя благоверная. Так что, принимай.

– С земли, – вздохнул капитан. – Э-эх, где вы наши годы молодые. Не забыл, значит, годы лихие. – И солдату: – Ты это… как тебя? Савелий? Вези, Савелий, сумки в штаб. Вон туда, через ворота. Там покажут, куда…

– Ты что, до полной выгрузки хочешь тут торчать? – снова удивлённо перебил майор. – Учти, у нас с тобой максимум час времени. Потом надо будет встретить… – И, склонившись, прошептал что-то на ухо капитану. –

– Ну-у, это же совсем другой коленкор, – совсем расплылся в улыбке Зимин. – Такой гость – первое дело! – Всё же засомневался. – Только как вот это всё оставить?

– Кобылкин тут сам управится, – успокоил майор. – Без нас. Ему это не впервой, а тебе нервишки поберечь надо.

И оба, не обращая уже никакого внимания на печальную картину, бодро зашагали к воротам лагеря. Куда и подевался тот начальник, только что гневно выражавший озабоченность состоянием прибывших подопечных. Теперь, завидев их, скучившихся у дверей одного из бараков (кто-то умер прямо на входе, чем и создал толкучку), он крепко выругался и, перехватив санки у семенившего cзади Савелия, приказал ему «позвать пару конвоиров и распихать неповоротливых фрицев». Сами же с майором проследовали в штабной барак.

Подоспевшие охранники быстро рассеяли образовавшуюся в дверях «пробку» и, загнав всех вовнутрь (как они это сделали, предоставим догадаться самим читателям), так же быстро покинули барак, брезгливо отряхивая одежду от возможного «переселения» на неё вшей. Даже не пересчитали по головам оставшихся в живых мужиков, как это в общем-то положено лагерной методичкой. Ну, так до того ли!

Ваня, пробравшийся в барак ещё до возникновения пробки, с трудом, но всё же забрался на нары и, закрыв глаза, стал молиться. Он не видел как рядом с ним очутился Давид Кранц, только услышал его горячечный шёпот прямо над ухом. Похоже, тот искренне обрадовался такому соседству.

– Ваня, сдюжил-таки! Ну, молодец. А я потерял тебя из виду и, грешным делом, подумал, что ты это… ну, сам знаешь.

– Дядь Давид, – обрадовался и Иван. — Вот это да! Я за тебя молился — и вот он ты!

– Спасибо, Ваня. Это хорошо, что ты не теряешь веры в Бога.

– А ты, дядь Давид? Ты ведь веришь, что Бог есть?

– Потом обо мне, потом, – устало пробормотал Давид. – Расскажу как-нибудь, если выдюжим. Оба. Думаю, что теперь-то уж должны выжить. Но ты видел, сколько нашего брата осталось там, у вагонов? Вот то-то и оно. Смерть, Ваня, не разбирает, а косит всех подряд: и тех, кто с Богом в душе, и тех, кто без Бога. – И неожиданно попросил: – Помолись ещё за меня, Ваня, а я послушаю. Мне это очень нужно, но сам-то я не больно речистый. А уж когда разволнуюсь, то и два слова не могу связать.

– А ты повторяй за мной, и у тебя получится, – воодушевился парнишка и, несмотря на подступавшую сонливость, начал вполголоса молиться.

– Отец Небесный, – пробормотал Давид, но и смолк тут же. А к концу молитвы уже спал, лёжа на спине, и дышал шумно, с надрывом.

Ваня перевернул его на бок и невольным взглядом задержался на армейцах, застывших на полу в нелепых позах; эти не смогли забраться на нары и, мгновенно разморённые теплом, заснули рядом с ними. Все они почему-то лежали на спине; он вгляделся в их лица, и вдруг как-то ясно понял, что никто из них уже больше не проснётся. Ставшая обычной картина не взбудоражила, а только обволокла всё его существо тоскливым сознанием собственного бессилия. Скорбный вздох – Господи, помилуй! – и он сам забылся тяжелым неспокойным сном.

Утром, незадолго до подъёма, из барака вынесли ещё несколько трупов.