…Три, два, один – двадцать седьмое! Казалось бы, один день, нет, даже ночь – мелочь какая-то, но как многое за короткую ночь меняется – 27 сентября ты просыпаешься другим человеком: уже больше не «молодой, теперь ты – «черпак»! С этого дня жизнь в казарме и за ее пределами существенно изменится, прямо скажем, станет легче. Срок службы перевалил за середину, ты прошел пик и начал спускаться с горки. Конечно, все это еще пока только на бумаге. На газетной. Приказ министра обороны. Еще никто не уволен в запас, все «деды» на месте, здесь, с тобой рядом, в казарме. Но воздух стал другим, его стало больше. Потому что через три недели, или четыре, да пусть даже и пять, и шесть, не важно, они начнут уезжать, освобождая пространство для тебя и передавая привилегии тем, кто всего лишь на полгода старше тебя по призыву. С ними ты служишь в одной казарме дольше всех остальных и воспринимают они тебя почти на равных.
Почти. Так или иначе – бить тебя уже точно никто не будет. Нет, конечно, конфликты будут, попытки проехать на тебе никуда не денутся, борьба за место под солнцем, выяснение отношений, драки продолжатся, но бить тебя только за то, что ты салага, теперь перестанут. Унижать других, заставлять делать то, чего они не желают, теперь частично будет позволено тебе. Это станет еще заметнее, когда на смену старослужащим придет молодое пополнение.
Процедура приема в «черпаки» заметно менее болезненна, чем та, которую ты пережил полгода назад – двенадцать раз по тому же месту, но уже не бляхой солдатского ремня со всей дури, а черпаком, и больше для вида, чем для боли. И после этого, собственно, все – наступает новый этап в твоей службе. Можешь иногда позволять себе расстегнуть крючок на воротничке и уж точно смело зажаривать утюгом шапку в кирпичик.
Но есть во всем этом и оборотная сторона. Заключается она в резком замедлении темпа службы. По той хотя бы простой причине, что нагрузка снижается, и свободного времени становится значительно больше. Кроме этого, солдат за год службы стал значительно сильнее, окреп физически и морально, жесткий распорядок дня и обязательная зарядка по утрам делают его закаленным, крепким физически, большинство заданий становятся для него привычными, а значит, выполняет он их быстрее и легче. Вот здесь и рождается скука, которая у одних выливается в неоправданную агрессию, направленную, естественно в сторону салабонов, либо в иные какие-то, не обязательно приличные, развлечения, у других становится своеобразным вдохновением – они придумывают дембельские альбомы, пишут стихи или даже песни. Любая новость, любое изменение в скучном течении распорядка становится чуть ли не сенсацией.
– Лажу переводят в четвертую роту, – сообщил Семягин, не скрывая восторга.
– Ну и что, – равнодушно отозвался на это Календеев, – пришлют какую-нибудь другую «лажу».
На место капитана Ложенко прислали капитана Липского. Характеристика его выглядела грозно: служил в Афгане, в строевых, носит на кителе планки ордена «Золотая звезда» и медали «За отвагу», контужен и по этой причине списан в стройбат; совершенно безбашенный, что называется, с пулей в голове и знает Устав наизусть. Гоняет всех без разбора – и салаг, и стариков.
– Ясно! Короче, характер нордический, – подвел черту Ваня Кабанов, услышав данные нового командира.
Липский оправдал ожидания в полной мере. Невысокого роста, худощавый, можно даже сказать, стройный, в идеально подогнанной шинели, с не переломанными, как у других, на плечах погонами, начищенных, хорошо облегающих ногу сапогах капитан впечатлил наблюдавших за ним с огромным любопытством подчиненных великолепным строевым шагом.
– Чеканит по-взрослому, – оценили они.
Шагал он действительно знатно. С отдачей, пружинисто, сапог не жалея. Выправка, задранный неподдельно подбородок выдавали в нем отменного строевика. Такой, понятное дело, не даст спуску себе, но и всем вокруг покоя не будет. А последнее для солдата, как известно, – дело весьма трепетное и потому чувствительное.
Дополнительным штрихом к портрету оказался голос капитана. Тонкий и гнусавый, он сам по себе уже вызывал тревогу, чтобы не сказать, панику. «Сюда иди-и-и, солдат!» – в эти три плоских, произносимых растянуто, с ударением на приплющенную «и», слова Липский умудрялся вложить понятный каждому слышавшему его команду смысл: ничего хорошего мое приглашение не сулит.
Капитан, как и говорили о нем, жил по Уставу – при встрече на плацу даже с рядовым переходил, как положено, на строевой шаг и отдавал честь. На основании того же Устава бесподобно умел выносить мозг.
Ко всему прочему выяснилось, что офицер еще и холост. Ничего другого сие не означало, как то, что никогда, ни по каким поводам он не будет спешить домой. Казарма – его квартира. Порядок в ней – уют в его доме. Наведением блеска командир и занялся сразу, как только принял дела у предшественника, о чем с присущей ему скромностью не замедлил сообщить начальству: «Третья рота уже через пару месяцев навсегда займет первое место в батальоне. По всем показателям.»
Не очень вдохновленный таким пылом майор Шипилов вызвал новенького к себе.
– Товарищ капитан, вы знаете, что Министерство обороны активно ведет борьбу с неуставными взаимоотношениями?
– Знаю, товарищ майор. Но какое отношение это имеет ко мне?
– Ну, вот эти ваши обещания: «По всем показателям…», «Навсегда займет…» Какими методами вы собираетесь этих показателей добиваться?
– Никаких особенных методов, товарищ майор. Никаких! Исключительно по Уставу. Присягу солдаты давали? Давали. Там что написано? «Стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы». Это ж не пустые слова. Считаю, что мы, командиры, обязаны обеспечить воинам эти самые «тяготы и лишения».
– Все в рамках Устава, товарищ капитан!
– Только так, а как же!
– Кстати, и присягу они не все давали. Вы в курсе, что в вашей роте служит неблагополучный солдат?
– То есть как это, неблагополучный?
– Отказался от присяги. Баптист.
– О, еще есть такие? Что такое баптист? В Бога верует, что ли? Ничего! Примет он у меня присягу. Быстренько примет.
– Но всё только в рамках Устава, только по Уставу!
– Исключительно, товарищ майор, исключительно!..
«Рядовой Ш., в канцелярию!» – услышал Сергей команду дневального, как только Липский вернулся от замполита.
– Разрешите, товарищ капитан? – рядовой, постучав, вошел в кабинет.
Не отвечая на вопрос, не говоря ни слова, Липский уперся в Сережу колючим взглядом. Две пары глаз сошлись в немом поединке. Солдат смотрел на офицера спокойно. Не потому, что был бесстрашным. Нет. Скорее по причине того, что вырос Сережа в условиях, не прививших ему чувство опасности. Драки в школьном дворе, в которых он никогда не участвовал, но свидетелем которых был, вид запекшейся крови на губах, порванное ухо, разбитая бровь – это, пожалуй, все, что можно было записать в перечень пережитых им картинок насилия в детстве.
Первые месяцы службы значительно обогатили опыт. То есть, он, конечно, знал, и частично испытал на себе методы, с помощью которых ломают волю. Помнил, как в начале службы отжимался перед отбоем по сотне раз, столько же раз должен был присесть. Не забыл, как ходил гуськом до одеревенения ног, как пытались ему навязать стирку чужих портянок, чистку чужих сапог. Всего этого можно было добиться только при помощи страха, использования естественного нежелания человека терпеть боль.
Поэтому били. Били так, чтобы не оставалось следов. Кому-то отбивали почки, кому-то ломали пальцы, зажимая их между дверью и косяком, в щепки разбивались о головы табуреты, на стройке шли в ход инструменты, «против лома нет приема», в расположении всегда под рукой были бляхи и ремни. Боль и чувство страха неограниченно использовались в достижении одной-единственной цели – сломать волю человека.
Сергей считал, что разумные люди всегда смогут договориться. Но как говорить с человеком, который не владеет собой? Преимущество, хотя и сомнительное – немногим больший послужной срок, – помноженное на агрессию, и все это при частичном или полном отсутствии желания вести разумный диалог, изначально ставят жертву в абсолютно проигрышное положение, делают ее беспомощной.
И все же отсутствие прецедента, который бы закрепился в памяти отрицательными эмоциями, воспоминаниями перенесенной боли, который вызывал бы естественную реакцию на перспективу рецидива, давали Сереже незаслуженное, возможно, чувство бесстрашия и свободы. Наивность? Да. Беззащитность? Конечно. Но все это не меняло факта: Сережа смотрел на командира спокойно.
Липский, в отличие от него, повидал много больше. Хотя старше был на каких-то лет семь-восемь. Конечно, такого дурдома, как в стройбате, в строевых войсках не было, за драку могли спокойно отчислить из училища. Разумеется, это вовсе не означало, что курсанты друг друга не унижали, не пытали, не запугивали, желая себе подчинить. Всякое бывало. Но главное, в чем перевешивал Липский, был, конечно, Афган.
Капитан очень хорошо помнил, как выглядит ужас в глазах мужественных, сильных людей, знал, что значит попасть в реальную опасность, не раз чувствовал близость смерти. И теперь, смотря в глаза Сереже, он думал: чем взять этого инфантильного салагу? Что он в жизни видел? Ему неведомо чувство страха. И неудивительно, ведь он не был в серьезных передрягах – цыпленок, щенок-сосунок, его не напугаешь взглядом. Невозможно из пушки танка стрелять по голубю. Поединок таким образом срывался. Липский невольно ухмыльнулся, уголки рта слегка опустились вниз; выждал еще немного и, совсем успокоившись, спросил:
– А вас что, товарищ солдат, не учили входить в канцелярию?
– Учили, товарищ капитан. Но я, вроде, и вошел, как учили.
– Вроде? Хм… Ну что ж, попробуйте еще раз. Выйдите и зайдите, как положено.
Сергей вышел, снова вошел, спросив разрешения и доложив, как положено: «По вашему приказанию…» И снова не так. Процедура повторилась несколько раз.
– Я вижу, солдат, – начал заводиться ротный, – ты элементарных статей Устава не знаешь. Пойди-ка, выучи статью «Обязанности солдата перед построением и в строю», а потом придешь и расскажешь.
– Так личное же время сейчас, товарищ капитан. Мне в порядок себя привести надо.
– А ты думаешь, это мои проблемы? Исполняй, что приказано!
Нужная глава Устава обновилась в памяти быстро, Сережа учил ее в карантине, вспомнить недолго. Капитан домой не торопился, пил чай, всматривался в петит газетных статей, иногда оглядывался на окно, когда под ним громыхал очередной трамвай, или задумывался о чем-то своем, скользя отрешенным взглядом по казенному непорядку кабинета, оставленному предшественником.
Сергей выучил нужную главу назубок. Постучал снова в канцелярию, отчеканил, как положено. Капитан вряд ли его слышал. Не мог оторваться от своих мыслей, а может, делал вид. Затем медленно и как-то отрешенно спросил:
– Это ты, солдат, присягу не принял, да?
– Так точно, товарищ капитан! – привычно ответил Сережа.
– Тобой, наверное, никто не занимался по-настоящему.
– Мне сложно судить, но, на мой взгляд, очень даже занимались.
– Хреново занимались, – все еще задумчиво, не повышая голоса, протянул ротный, крутя пальцами карандаш на столе. Со стороны казалось, что карандаш занимает его больше, чем солдат. – Кстати, что за вера у тебя? Кто в наше время, вообще, в Бога верит?
– Люди склонны сводить смысл веры к простому признанию существования Бога, но вера – понятие более глубокое.
– О, так ты еще и философ! – улыбнулся своей фирменной улыбкой капитан и приосанившись, оживился. – А если не «сводить», то что она означает?
– Истинная вера изменяет жизнь. Она не просто признание того, что Бог где-то есть, где-то обитает. Библия говорит, что и бесы веруют и трепещут. Вера – это жизнь в Боге, полное доверие Ему, образ жизни, приоритеты, поступки, все, чем живешь.
– Отлично! Вот мы на твою измененную жизнь и посмотрим. Присмотримся… Учти, служивый, с этого дня я буду следить за тобой день и ночь, любые меры использую, чтобы вынудить тебя принять присягу: наказывать, гонять, цепляться за каждую мелочь, унижать, изгаляться. Если не поможет, сгниешь в нарядах или на губе. Понял?
– Так точно!
– Ты сколько отслужил, кстати?
– Год.
– «Черпак», значит. Отлично! Все у тебя еще впереди. Свободен. Пока…
Наряд в расположении, пусть даже вне очереди, будет вспоминаться как легкое недоразумение, после того как ты сходишь в наряд по кухне. Это знает каждый солдат. Вообще-то, кухонные процедуры справляют солдаты, к ней приставленные. Они круглые сутки «играют в дискотеку», на которой вместо дисков – тарелки, скользя сапогами по жирному полу и вытирая не менее жирными руками не менее жирные котелки. Но им надо иногда отдыхать – постираться, письмо написать, в увольнение сходить, наконец. В такие дни в столовую и выделяют наряд из тех, кто служит в роте.
Липский сдержал слово. Для начала отправил Сергея в наряд по кухне.
Наряд продолжается сутки и начинается задолго до подъема. Когда воины придут на завтрак, все в столовой должно быть готово: хлеб и масло нарезаны, тарелки и кружки, котелки расставлены, смена всего этого на следующую, свежевымытую партию приготовлена. В столовой помещаются только две роты, покормить нужно четыре. В два потока. Между ними всё быстро заменить и обновить.
Разбудили. «Быстро умываться и в столовку!» Оделись, прошли по храпящему кубрику, вышли на плац, там – поздняя осень и ночь. Повара, объемные тетечки, ежедневно уходящие со службы с огроменными хозяйственными сумками в коротеньких толстых руках, уже на службе. В большущих чанах варится липкая каша. Кипяток для чая крут, в него обязательно подсыпают бром.
Начали. Все надо делать быстро, второй попытки не будет и ожидать в случае задержки никто не собирается, роты придут ровно, минута в минуту. Тарелки расставить по десять на каждый стол. Столько же кружек, ложек, по десять шайб масла и чай. Под конец – кастрюлю с кирзухой. Готово! Две с половиной сотни пар сапог грохочут по лестнице, скребут скамейки по кафелю. Протиснулись за столы, замерли, по команде сели. «Раздатчики пищи, встать!».
С момента, когда первая пара крайних столов принесет в окно раздачи грязную посуду, и до того, как на лестнице забарабанят сапоги следующей партии, время для дежурных по кухне максимально спрессовывается. Две огромные чугунные ванны, будто из чьей-то квартиры принесенные, с такими же, во всяком случае, отбитыми углами и пожелтевшей эмалью, стоят у стены, обрамленные желтой плиткой. Одна для мытья посуды, другая – для полоскания. Первая должна быть наполнена почти кипятком, в который нужно насыпать соду. «По вкусу». Сюда попадают тарелки со стола, их, нагнувшись над ванной, моют два солдата и передают красными от горячей воды руками двум другим воинам, которые, так же согнувшись буквой «Г», ополаскивают посуду во второй ванне. Ложки проходят ту же процедуру. Затем наступает черед кружек.
После того, как батальон накормлен, всё нужно привести в идеальный порядок: посуду перемыть в указанной последовательности, пол, скользкую плитку тщательно отдраить, предварительно накрошив на жирную поверхность куски мыла, из ванн спустить воду и тоже помыть, всю утварь сложить и приготовить для следующего приема пищи. И только потом можно перекусить самому. Сразу после этого нужно начинать чистить картошку для обеденного супа или пюре.
Три приема пищи запоминаются дежурным по кухне до конца службы. Тот, кому повезло резать шайбы масла, еще примерно неделю после этого мучается мозолями на обеих ладонях. Так или иначе, второй раз попасть в наряд по кухне мало кому хочется. Но были те, кто все два года тащил там службу и вовсе, кажется, от этого не страдал. Человек привыкает ко всему…
Афганец держал роту в узде настолько крепко, что даже сама мысль о каком-то протесте, расслабухе или тем более неповиновении казалась крамольной. Старина случай, маленькая мелочь сделали то, чего никто не мог себе представить.
В тот вечер капитан решил лично отвести роту на ужин. Вечер выдался холодным. Выйдя из теплой, относительно теплой, казармы, солдаты ощутили на себе морозный октябрь. Жесткий колючий ветер быстро пробрался под тонкие гимнастерки, обжег руки, ущипнул за уши. Военных строителей, одетых по Уставу в летнюю форму, могло бы согреть движение, но капитан из казармы выходить не торопился. В воздух сразу на нескольких языках народов СССР полетели матерные слова.
Наконец, появился ротный, скомандовал, пошли. Успевшие замерзнуть воины шли, на его взгляд, вяло, пели плохо. Ни в том, ни в другом он не почувствовал вдохновения, поэтому уже перед самой столовой завернул роту на плац. Не умеете ходить – будем учиться, бросил в холодный воздух. Двадцать минут внеурочных занятий желаемых результатов не принесли. Продолжим после ужина, пообещал Липский, и приказал идти в столовую.
Все, кажется, получилось само собой. Без единого слова и даже намека. В столовую строй должен заходить «справа по одному» – правая шеренга двигается, все остальные маршируют на месте. Должны маршировать. В этот раз ноги воинов не двинулись с места. Правая пошла, остальные стояли, как вкопанные. Какая-то невидимая искра прошла по строю, решение было принято без согласований. Все вместе и в то же время каждый самостоятельно. Такого эффекта не добиться любой, даже самой строгой командой.
– Не понял! Вы чё, обурели?! – Липский не верил своим глазам. – Отставить! Отставить, я сказал. Назад! Быстро вернулись в строй! Выровнялись!..
Успевшие войти в столовую солдаты нехотя развернулись. Повторная команда – результат тот же.
– Вы что, недоноски, договорились, что ли? – перешел на фальцет капитан. – Строевая понравилась? Сержант, веди роту снова на плац, – скомандовал.
Следующий час рота под окрики капитана топтала настывший асфальт, не прикрытый снегом. Удары сапог отзывались в стенах соседних зданий гулким эхом. В светящихся окнах казармы, равно как и в ожидавшей их столовой, было тепло и уютно, батальон уже давно справлял личное время, и лишь одна рота тремя темными квадратами пересекала плац вдоль и поперек, иногда попадая под тусклый свет фонарей, и тогда был виден пар, выдыхаемый сотней ртов.
«Короче, объявляю голодовку. Пусть этот придурок сам жрет холодную кашу». Идея, по всей видимости, пришла в голову кому-то из ранее судимых. Они знали много разных вариантов для протеста. «Я тоже хавать не буду», – откликнулся еще кто-то. «И я», – третий. Остальные присоединились молча. В строю обозначилось решение: поглощать сегодняшний ужин – западло.
Обрадовавшийся покорности солдат Липский – рота при входе в столовую начала-таки маршировать на месте – еще не догадывался, что у него уже появилась новая проблема. Команда «приступить к приему пищи» осталась безо всякой реакции, никто из солдат не прикоснулся к ложке. Капитан пришел в ярость. «Что, жрать, твари, не хотите?! Отлично! Внимание! Закончить прием пищи, выходи строиться на улицу», – негромко, с давлением на голосовые связки произнес он. Такой тон был известен солдатам как знак, не предвещающий ничего хорошего.
Построив роту у столовой, командир сразу направил ее на плац. Едва успевшим немного отогреться солдатам в лицо вновь ударил ледяной ветер. На сей раз Липский не стал проводить строевую подготовку.
– Ррравняйсь, смирррнаа! – скомандовал он. Солдаты застыли, подчиняясь приказу. – Вы напрасно выёживаетесь, товарищи солдаты. Поймите, мне совершенно ничего не нужно делать для того, чтобы привести вас в чувство. Если по Уставу положено маршировать на месте, значит, вы будете маршировать. А я буду насаждать Устав всеми доступными мне методами. Слово «насаждать», в моем понимании, происходит от слова «садизм». Так вот, сейчас я покажу, как можно нагибать строптивых воинов с помощью Устава. В столь свежую, так скажем, погоду, вы простоите здесь пару часов по стойке «смирно»…
Оставив роту на попечение сержантов, Липский бодрым шагом ушел в расположение. Солдаты попытались заговорить с сержантами: чё за беспредел, товарищи? «А мы-то чё, – огрызались в ответ сержанты, – сами виноваты, раздраконили его…» Перебросились парой-тройкой фраз. Замолкли.
Рядовой Рабинович стал напевать песенку. Мелодия итальянского шлягера начала ублажать слух окоченевших парней. Правда, интерпретация Рабиновича несколько отличалась от оригинала. «Нас накололи на 10 копеек – Феличита…» – пел рядовой. И конечно, это было в его исполнении вовсе не «накололи», прошедший через малолетку Рабинович привык к более конкретным выражениям.
Вернулся одетый в шинель и перчатки Липский. Певец при виде его умолк. Тишина. Только ветер да шум завода в отдалении. Прохаживаясь вдоль строя, ротный начал с остервенением издеваться над солдатами:
– Ну вот, как видите, на мне теперь теплая шинель и сапоги. Они у меня с цигейковыми стельками, так что чувствую себя весьма комфортно. Могу позволить себе наслаждаться вашим обществом вплоть до самого отбоя. Холод и голод – лучшее средство для воспитания! Люблю воспитательные меры. Поэтому я рад, товарищи солдаты, очень рад, что вы добровольно отказались от пищи. На голодный желудок вы замерзнете гораздо быстрее.
Слова капитан произносил тихо, с расстановкой. Солдаты, застыв по стойке смирно, вынуждены были всю эту тираду слушать. Нелепость причины, весь этот цирк породившей, к тому моменту уже забылась, на передний план, увеличиваясь в размерах, выдвигался конфликт.
Окоченевшие пальцы хотелось спрятать в карманы, сапоги, казалось, примерзли к асфальту, щетина, взъерошенная гусиной кожей, посинела. Минуты тянулись, будто потеряли волю к движению. Сколько их прошло? В казарме погас свет, только окна третьей роты, желтыми глазницами высвечивая темноту, терпеливо ожидали своих постояльцев…
Смирно! Благо, хоть глазами двигать не запрещается, на плывущие по небу снеговые тучи глянуть можно. Уплыть бы вместе с ними отсюда куда подальше, от всего этого маразма, вопиюще бессмысленного убивания времени, человеконенавистнического, фальшивого, противоестественного дебилизма, забыть о холоде, о Липском вместе с его цигейковыми стельками, о строевой, боевой и политической… Какая, в конце концов, разница, марширует левая колонна, когда в столовую заходит правая, или нет?..
Всему есть предел. Здравый смысл в конце концов подсказал капитану, что дальше изображать из себя Наполеона нельзя. Завтра после таких воспитательных мер полроты может свалится с воспалением легких. Лучше от этого не станет никому. Да и куда эти «твари» денутся, времени еще море.
– Внимание, рота! На-пра-во, – скомандовал, наконец, ротный. – Прямо шагом марш! Песню запе-вай!
– Да пошел ты!.. Нашел, млин, певцов!..
Липский, конечно, реплики не услышал. Песня оборвалась на полуслове. Только топот сапог, как ровная барабанная дробь…
Зимой в казарме +17. Так положено. Осенью – как получится. Отопление включают по плану. Плана никто не знает, кроме включающих. В октябре в кубрике может быть и +11 и даже +8. Кого это волнует? Снега нет – значит, лето. Так удобней. Капитан прав, когда человек голодный, ему труднее согреться. Пришли в казарму, не чуя ног. Разделись. Отставить! Снова построились. Холод в помещении забрал последние остатки тепла. Помурыжили для порядка. Наконец команда «Отбой!», постель не спасает, тонкое синее одеяло категорически отказывается делиться теплом. Кровь останавливается в жилах. Хоть бы шинель сверху… Ротный лично следит: никому ничего из сушилки не брать!
Утром завтрак на столах остался нетронутым. Новость быстро облетела батальон, дошла до комбата. На обед в столовую пришел весь командный состав, на ужине присутствовали уже особисты. В 386-м ВСО – ЧП, бунт.
– Товарищи солдаты, – обратился после ужина к собранному на взлетке личному составу встревоженный офицер политотдела, – думаю, вы прекрасно понимаете, что у вашего противостояния нет никакой перспективы. Мы, со своей стороны, понимаем, что такая акция не может организоваться сама собой. Хочу вас уведомить, что мы активно занимаемся выявлением зачинщиков. Вы – не просто граждане страны. Вы – военнообязанные. Поэтому ваш протест – не просто недовольство, это попытка подрыва обороноспособности Советского Союза, дело, как вы понимаете, политическое.
– Допускаю, что активисты роты, комсомольцы и, прежде всего, комсорг, не придали значения политическому акценту вашего бунта, поддались, так сказать, общему настроению и поддержали незрелую, несознательную часть личного состава, – продолжал офицер. – Предлагаю им полную амнистию в случае, если они завтра утром перестанут поддерживать вражеские элементы, прекратят голодовку, как минимум, попытаются вернуть сослуживцев к здравому смыслу и помогут командирам локализовать инцидент, как максимум. Одно, тем не менее, я могу обещать всем вам без исключения – если дело дойдет до командования округом, то безнаказанным не останется никто. Думайте, товарищи солдаты, времени у вас не много. До утра…
И был вечер, и было утро: день второй. 05:20 – подъем, зарядка. Погода так и не изменилась. Снег, гнетущий сверху в провисших тучах, не спешил падать на грешную землю, на плацу свирепо дул ветер, разгонял по асфальту остатки потрепанных листьев. Все по плану: строевая, потом завтрак. К нему, ясное дело, никто не прикоснулся. «Что, все еще не хотите? Отлично! Закончить прием пищи, выходи строиться». Утренний развод на работу.
Днем, у кого была возможность отлучиться, сбегали в магазин, затарились, перекусили, поделились с теми, кому никак нельзя было незамеченным уйти с объекта. Работы навалили двойную норму, согнали офицеров смотреть за каждым взводом, за каждым отделением, чтобы не лодырничали, не отсиживались в вагончиках. День, кажется, тянулся вечно…
– Если бы был Бог, то я сказал бы: «Слава Богу!», товарищи солдаты, – начал свою речь после вновь оставленного на столах ужина политработник. – У нас не так много солдат, которые могут претендовать на роль организаторов беспорядков. В первую очередь, это баптист, не принявший присягу. Ему, как никому другому, на руку протестные настроения в среде сослуживцев, он – антисоветчик. Недалеко от него ушли и ранее судимые. Этот контингент нам тоже хорошо известен. Таким образом, по сути, остается лишь выбрать между сектантом и уже однажды преступившими закон элементами. Но вы, товарищи солдаты, большинство из вас, и это я хочу подчеркнуть, являетесь комсомольцами, вы всю эту неприглядную картину можете легко изменить. Не подставляйте и без того ущербных людей, не оказывайте им поддержку, вернитесь в рамки Устава, дисциплины, порядка – и все образуется. Я думаю, вы понимаете, что бесконечно терпеть затеянное вами безобразие никто не намерен. Завтра решающий день!
Солдат готов спать всегда и везде: на политзанятиях, в кинозале, во время просмотра программы «Служу Советскому Союзу!», на работе, прислонившись к стене с мастерком в руках, и даже в строю на разводе. Без разницы, какая погода, главное –мало-мальские условия. И повод. Единственное, наверное, исключение – это когда солдат промерз до костей, в казарме холод, а он при этом еще и голодный. Хотя голодный он тоже всегда.
«И что теперь? – спрашивал себя Сережа, ворочаясь в кровати и поджимая ноги, чтобы согреться. – В тюрьму хочешь?». Перед отбоем Леха Ерофеев бросил ему на ходу: «Готовься, брателло, за паровоза покатим!». Катить «за паровоза» Сереже не хотелось. Тем более, что им он не был. Но попробуй объясни это дорогим товарищам из политотдела! Им отчитаться наверх надо: «Инцидент пресечен, нарушители выявлены и наказаны!».
Ночь за окном бурлила эмоциями – оседлала ветер и носилась на нем по опустевшим городским улицам. Ветер, кажется, был этому только рад, трепал какой-то ослабший жестяной лист на соседней крыше, пытаясь его сорвать. Жестянка долго сопротивлялась, визжала, скрипела, хлопалась о бетонное перекрытие, а потом-таки сдалась, сорвалась, шмякнулась наземь, поскакала по асфальту, издавая противный скрежет. Собачьим воем гудели провода на столбах. Все это в точности отображало то, что творилось у Сережи в душе. Ему не спалось.
Бессонница редко приходит одна, с ней, будто рой, являются тревожные мысли. Вспоминаются проблемы, неразрешенные, неразрешимые вопросы, под утро вырастающие до размеров огромных монстров. Не отогнать их, не разогнать.
Сережа представлял себя в лагерном бараке, с «урками» вокруг. Взрослые мужики, роба, жизнь по понятиям, наколотые на пальцах перстни, на плечах – звезды, пламенные тексты: «Не забуду мать родную» и «За все заплачено». Охрана – такие же солдаты, только «красноперые», часовые в таких же шинелях, только с овчарками на поводке. И уж точно не два года. Готов ты к этому, Сережа? И главное, за что? Просто потому, что рота объявила голодовку?..
На следующий день комсорг и некоторые сознательные, как их назвали, воины приступили к приему пищи. Несознательное большинство продолжило упорство. Давалось оно непросто, сил оставалось все меньше, работать заставляли все больше. Дни растягивались в бесконечность, обессиленные солдаты шагали с работы, мечтая о тепле и хлебе, сапоги, будто гири, телепались на ватных ногах. «Хоть бы снег, что ли, выпал, – бубнили под нос воины, – отопление, может, включили бы».
С КПП – сразу на плац. Вечерний развод. Выровнялись, затихли. Офицеры подошли к комбату, совещание. «Про нас говорят, ясень пень, – буркнул Рабинович, – будут скоро силой кашу в глотку пихать».
Сергей вдруг резко сел на корточки – острая боль пронзила левое подреберье, в глазах потемнело.
– Ты чего это? – подхватив его под руку, спросил Саня.
– Да чего-то в боку колет, будто кто-то шило всадил, – скорчившись, ответил Сергей.
– Ты б на себя посмотрел, на тебе лица нет, позеленел. Эй, братан, чё это с тобой? До роты дойти сможешь?
– Попробую…
В медчасти решили: отравление. Какое отравление, возмутился Сергей, трое суток ничего не ел. «Неважно, на всякий случай промоем желудок, можно было б и мозги, может, лучше б заработали», – врач был предельно любезен. Дали трехлитровую банку с раствором марганцовки. Пей! Результатов промывка, естественно, не дала.
– Возвращайся в роту, солдат, – заключил доктор, – отдохни, отоспись, если не полегчает, утром придешь, что-нибудь еще придумаем.
«Придумаем…» Боль не утихала. В какое бы положение Сережа ни ложился: хоть на спину, хоть на живот, подушку под живот, хоть ноги поджать, всё одно – «шило в боку» обеспечивало постоянную острую и нетерпимую боль… Встал, попробовал посидеть на корточках – тот же эффект. «Отдохни и отоспись», – передразнил доктора солдат. Казалось, ночь никогда не закончится, хуже, чем в наряде.
Утром Сергей стоял у кабинета врача задолго до того, как тот явился на службу. Осмотрев его еще раз, старлей дал какую-то таблетку и отправил снова в роту. Теперь, наверное, пройдет. Наверное не прошло. К обеду боль стала невыносимой. Доктор, наконец, решился: нужно ехать в больницу. Повезем в гражданскую – военный госпиталь слишком далеко. Пока оформили бумажки, начало темнеть. В больницу Сергей попал поздно вечером. Через сутки после начала приступа.
– Не наш пациент, – хирург обследовал солдата первым. – Очень похоже на воспаление поджелудочной железы.
Сергея сопроводили в палату терапии. Медсестра, пришедшая ставить капельницу, хмыкнула и, оставив принадлежности, убежала звать практиканток: идите тренируйтесь попадать в вены, они у него как шланги. Прибежали две девчушки, почти школьницы, стали перебивать друг дружку: дай я попробую, нет, мне тоже учиться надо, где еще такие вены найдешь.
– А вы попробуйте целый год кирку из рук не выпускать, и у вас такие будут, – пытался улыбаться Сергей.
Долго тренироваться не пришлось, поставили капельницу, по прозрачному шлангу побежали капельки лекарства, и боль, наконец, отступила…
Проснулся по привычке в 05:20. Первая мысль: что случилось? Почему не орет дневальный? Почему так тихо? В темноте рассмотрел отсутствие вторых ярусов на кроватях. Ах да, больничка, вены, капельница.
Ровно в шесть в палате вспыхнул свет, вошла медсестра. Процедуры. Мужики привычно повернулись на бок, подставляя для укола нужное место, кто-то протянул ладонь чашечкой, получил таблетки. Сергею принесли но-шпу, значит, диагноз утвердили окончательно: поджелудочная.
Поначалу слух реагировал на любой острый звук, ловил команды. Не хватало шума сиплых голосов сержантов, топота сапог на взлетке, привычных подгоняющих окриков. Здесь все по-другому: палаты светлые, без темно-синих панелей, в комнате – негромкое радио. Все как-то неспешно, умиротворенно, включая картинку за окном: вроде бы тот же самый хвойный лес, но он кажется много пушистее, стройнее, ну и еще снег, конечно. Наконец-то пошел долгожданный снег.
Расписание дня тоже другое: завтрак с непривычным вкусом чая без дозы брома, вполне себе сносный суп на обед, процедуры в исполнении симпатичных медсестер, или они только кажутся симпатичными с непривычки, ужин, книжки, телевизор, море свободного времени, при этом ясное ощущение отсутствия внешнего контроля, к которому привык, нет ежесекундного довлеющего наблюдения, людей вокруг много, но в их окружении можно чувствовать себя в уединении, словом, идиллия, какой-то совершенно другой мир.
Солдат присматривался к непривычному комфорту настороженно. Боялся привыкнуть: тебе еще год служить, солдат, не расслабляться! И вообще, думал о том, что остаться здесь надолго ему бы не хотелось. Болеть, в каких бы прекрасных условиях это ни было, – плохо.
Каждый день кого-то из больницы выписывали и кто-то в нее поступал. За пару-тройку дней новенький осваивался, с кем-то сходился по интересам, заводил дружбу. В столовой такие люди старались сесть за один стол, в палатах подолгу беседовали, иногда спорили, обменивались книгами, вели разговоры за жизнь, времени много. Даже очень.
На просмотр художественного фильма перед программой «Время» ходячие больные собирались в фойе. Там в углу одиноко стоял черно-белый «Рекорд-312», старенький, но вполне еще сносно выдававший картинку. Резкость и звук регулировались ударом кулака по корпусу. В компании, рядком заполнявшей старый продавленный диван у стены напротив, всегда находился умелец, точно знающий, куда нужно бить. «Рекорд» огрызался, шипел рябью, но слушался.
Каждый вечер люди в пижамах, домашних халатах, трико неизменно спешили в своеобразный оазис, чтобы занять места на диване. Опоздавшие несли с собой стулья. Телевизор не был единственным развлечением, здесь же были шахматы, можно было, конечно, и в шашки сразиться при желании.
Она появилась неожиданно. У него ни в коем случае не было, не могло быть никакого предчувствия, и тем более ожидания. Он пришел, как всегда, как почти каждый вечер приходил в фойе, и увидел ее там. Она сидела за столом и играла в шашки. Ее соперник, средних лет мужчина, играл громко, увлеченно, с явным желанием произвести впечатление. Она делала вид, что ей тоже интересно, но, скорее, все же из чувства такта. Понимала или давно привыкла – красивая девушка обычно пользуется вниманием.
Бросила беглый взгляд на вошедшего Сергея, он поздоровался со всеми. Она не ответила. Новенькая. Не освоилась еще, не знакомы. Солдат сел, на диване было свободное место, в твердой уверенности, что будет смотреть новости. Но глаза не слушались, телевизор вдруг стал неинтересным, глаза смотрели на экран, в то время как боковое зрение постоянно стремилось в сторону, пыталось выхватывать стол, где играли в шашки.
Всегда сдержанный, не дающий волю юношеским грезам, а потому считающий себя, и, наверное, вполне обоснованно, полным профаном в делах сердечных, воин не узнавал себя. Откуда-то очень издалека доносился голос диктора: «Сегодня в Москве открылось торжественное заседание Центрального Комитета КПСС, Верховного Совета Союза ССР и Верховного Совета РСФСР, посвященное очередной годовщине Великой Октябрьской социалистической революции…» «Ха, я еще одну шашку в дамки вывел», – громко перебивал его разгоряченный игрок. «Кремлевский дворец съездов, 10 часов утра…» – не сдавалась программа «Время». «Ваш ход, мадмуазель», – игнорировал говорящую голову игрок. «Бурными продолжительными аплодисментами присутствующие встретили товарищей…» «Не-е-ет, так не пойдет! Я готов простить вам многое, но нарушение правил при всем, так сказать, уважении…»
Никогда еще новости не были такими скучными. Сегодня им не смогла бы придать свежесть никакая, пусть даже самая очередная, годовщина. Шашки – вот что по-настоящему интересно. Сережа попытался отвлечься, встал, пошел в палату, взял книгу, бросился на кровать. Книга не читалась, буквы прыгали, расплывались, мутными тараканами разбегались по страницам, нет, новости все же интересней. Вернулся в фойе.
– А вот и проиграли, – захлопала в ладоши девушка. – Теперь вы должны уступить место кому-то другому. Ведь играли мы «на победителя»!
– Кому же тут уступить? – удивился ее соперник. – Все вон телевизор смотрят. Граждане-товарищи, кто-нибудь хочет играть в шашки? Видите, – подождав секунду, констатировал, – никто не хочет!
Никто и правда не хотел. За исключением разве что одного.
– Ну, может, тот молодой человек захочет? – пропел голос победительницы.
Молодой человек в фойе был только один. Он упорно делал вид, что слушает диктора.
– Какой молодой? – проигравший оглянулся. – Вон тот, что ли? Эй, служивый, хочешь в шашки играть? – и повернувшись к ней, пояснил: – Это солдат, за несколько дней до вас поступил.
Сергей боялся посмотреть в сторону игроков. Медленно оторвал от экрана взгляд. Да, сомнений не осталось, она улыбалась и звала именно его. «Я?» «Ну, конечно, вы, кто ж еще? – засмеялась. – Чудной какой». Мужчина явно нехотя уступил место: «Еще отыграюсь, пойду, покурю пока».
Руки Сережи вдруг стали ватными, ладони вспотели. Помедлив слегка, поднялся с дивана, стараясь не показывать смущения, почти строевым прошел к столу, размашисто отодвинул стул. «Ну, давайте попробуем», – сказал.
Теперь она оказалась совсем близко, напротив. Незаметно, украдкой, в ходе игры он рассмотрел детали. Тонкие, если не идеальные, то уж точно правильные черты лица, кудрявые, темные волосы, оформленные в короткую модную прическу, спокойные, смотрящие немного дерзко глаза. Именно таких девушек всегда боялся Сергей, считал недосягаемыми, чуть ли не звездами, и никогда не решился бы подойти первым познакомиться.
Еще смотря телевизор, Сережа заметил, что одета девушка не просто. Трико с лампасами и светлая футболка на ней были фирменными. «Adidas» – своеобразный признак, он на каждом углу не продается, его нужно где-то «достать». Либо блатная, либо конъюнктура, сказал бы про такой наряд любой советский человек.
Партию Сережа, конечно, проиграл. Соперник тут как тут, покурил уже.
– Теперь я, – заявил. – На победителя.
– Нет, проигравшему нужно дать возможность отыграться, – не согласилась красавица. – Играем еще раз.
Спорить с ней никто не решился.
– Ну что ж, на этот раз проиграла я, – наигранно грустно произнесла девушка, когда очередная партия была окончена. Протянув руку, она добавила: – Давайте хоть познакомимся, что ли. Таня.
– С-сергей.
– Очень приятно. Поздно уже, отдыхать нужно, пойду я, наверное, в палату.
Сон убежал куда-то очень далеко, спрятался за уральскими сопками. Солдат пробовал закрывать глаза, но тут же видел ее лицо. Мысли путались, сначала хотелось, чтобы побыстрее наступило утро, потом, чтобы подольше продлилась ночь. Многократно решал взять себя в руки, уснуть, мало ли кто кому улыбается, ничего это не значит, затем отказывался от принятого решения, признавая, что симпатия, скорее всего, все же есть. Проворочался напролет всю ночь, периодически проваливаясь в неглубокий сон.
Обход и процедуры с утра прошли под аккомпанемент никуда не исчезнувших ночных мыслей. После обеда положен тихий час – чем не возможность подумать, оценить, разобраться в себе. В столовой видел ее, она помахала ему рукой, звездно улыбнулась. Он побоялся признаться себе в том, что такое приветствие ему понравилось. Возможно, она расположена к нему, пытался урезонить себя, просто первые впечатления всегда обманчивы, это пройдет. И еще…
И еще девочка, оставшаяся в родном городе. Нет, конечно, никто никому и ничем не обязан, никто ничего не обещал. Отношений нет и не было. Может, самую малость. В детстве. Подумаешь, на проводы пришла, другие тоже пришли. Подумаешь, с Новым годом поздравила, но потом все, тишина, глухо, как в танке, ни письма, ни весточки, ни-че-го!.. А ведь уже год прошел – хоть бы слово, хотя бы строчку. Не трудно ведь дать о себе знать: помню, дескать, что есть такой на свете…
И Рафаэль этот еще. Может быть, в нем причина. Небось, гуляет с ним по городу, любезничает, видели же их в автобусе, домой ее вечерами провожает, а я тут плац сапогами шлифую, лом из рук не выпускаю, автоматы по субботам разбираю, да в противогазе по воскресеньям бегаю. При желании, конечно, могу убедить себя в том, что в будущем, может, могло бы что-нибудь получиться, но вот вернусь домой, а она мне возьмет и скажет: «Знакомься, это мой Рафаэль». Что тогда?..
В программе телевидения на тот вечер значился какой-то новый, по прогнозам, весьма интересный фильм. В фойе было необычно многолюдно. Обитатели терапевтического отделения плотно полукругом расставили стулья, кому не хватило – табуреты, диван «забили» в первую очередь. Сергей пришел поздно, задремал после бессонной ночи и проспал начало премьеры. Здороваться не стал, не хотел никого отвлекать, тихонько облокотился в сторонке о стену.
Знакомая теперь уже девушка, Татьяна, сидела в середине дивана, заметив Сергея, повернулась, слегка кивнула. Улыбка едва тронула ее лицо. Вот, видите, все места уже заняты. Привет, кивнул он в ответ, ничего, я вот здесь, у стеночки. Никто, казалось, не заметил их беззвучного диалога. Но это только казалось.
– Ох, что-то у меня голова разболелась, – женщина лет шестидесяти, сидящая рядом с девушкой, произнесла это так, чтобы Сережа слышал. – Раскалывается прямо, никакое кино не лезет, пойду-ка в палату. Ты, солдатик, садись на мое место, я тебе уступлю, вот тут, рядом с Танечкой.
Препираться, возражать, отказываться – значит, отвлекать зрителей. Девушка сделала движение, которое должно было означать, что она хочет подвинуться: вот, присаживайтесь. Двигаться, однако, было совершенно некуда, Сереже пришлось втиснуться в образовавшееся после ухода пожилой женщины пространство. Руки он вытянул вперед, зажал ладони коленями, чтобы плечами не касаться соседей. Долго так было не высидеть, через время пришлось все же облокотиться на спинку, расправить плечи. Получилось очень плотно. Парень подумал, что никогда, наверное, не сидел так близко к девушке. Сердце судорожно колотилось, казалось, стук его заглушает телевизор. Он смущался. Из-за чего именно, он бы сказать не смог, тем не менее, порывался встать и уйти, но потом решил, что и это будет выглядеть неприлично. Наконец фильм закончился, люди зашуршали тапками, задвигали стульями, стали негромко обсуждать сюжет.
– Ну что, Сергей, может, сыграем в шашки? – спросила она, когда парень уже готов был сбежать в палату.
– Давайте лучше завтра, если вы не против, – несмело отказался он.
– Что так? – вскинула она брови, но настаивать не стала. – Хорошо, завтра, так завтра. Не забудьте только, вы мне обещали!
За игрой в шашки знакомиться легко. Можно шутить, подтрунивать над проигрывающим противником, изображать чрезмерное отчаяние по поводу неудачного хода. Рушится неловкость краткого знакомства, открываются возможности проявить симпатию.
– Почему ты такой странный, солдат? Ничего, что я на «ты», мы ведь, скорее всего, ровесники?
– Можно и на «ты». Да, наверное, ровесники.
– Ты когда родился?
– Девятнадцать лет назад, в августе.
– Хм, а я в январе, полгода спустя. Стало быть, правда, ровесники.
– Выходит, да.
Улыбнулись. Помолчали.
– Так чего ж ты такой дикий, солдат, а?
– В чем дикость?
– Ну как же, обычно парни сразу знакомиться лезут, не отвяжешься, а ты… ну, если не дикий, то скромный какой-то, застенчивый.
Сережа был, кажется, готов к такому повороту. Накануне бессонной ночью решил, что непременно скажет девушке о своей вере в Бога, о том, что он, согласно бытующему мнению, «забитый сектант». Такое признание должно сработать, оттолкнуть ее или, по меньшей мере, вызвать антипатию.
– Ты?.. Веришь в Бога?! – переспросила она.
Они стояли у окна, в конце длинного коридора, застеленного светлым линолеумом. Санитарка протирала пол влажной тряпкой, линолеум блестел, отражая свет больших ламп, тянущихся по потолку. За окном красовалась зима. Пушистые снежинки, медленно вытанцовывая вальс, ложились одна на другую, старательно ровно покрывая белизной косогор, украшенный на пологой вершине пучком могучих елей. Наблюдать за всем этим из окна было приятно – ощущался уют, легкость и, что ни говори, романтика.
– Да, я верю в Бога, – он специально не продолжал, ничего не говорил больше, старался придать моменту сухость и, таким образом, подчеркнуть, вызвать предполагаемое незамедлительное отторжение. Значит, и диалог быстро закончится.
– Хм, – она вовсе не собиралась отворачиваться. – Если честно, я никогда не задумывалась о вероятности существования Бога. Нас же учили, что Его нет. Не сомневаюсь, что и тебя тоже. Как же ты умудрился поверить? Родители?
– Да, воспитание. В школе я, конечно, слышал то же самое, что и ты…
– Про школу мне не интересно, – перебила она. – Ты мне про другое расскажи, где и кто тебя воспитывал.
Самые, казалось бы, простые вещи удивляли ее.
– Ну ладно, еще могу поверить, что не курит у вас там никто и не пьет, – говорила она, – но вот что матом не ругаетесь, этому уж я ни в жизнь не поверю. Библия запрещает? Как это она, интересно, может запретить?
– А вот так, в ней написано: «Никакое гнилое слово да не исходит из уст ваших, а только доброе».
– А правда, что вы на ваших собраниях свет тушите и занимаетесь неизвестно чем, – откровенно издевалась она.
– Что за глупости! – взорвался он. – Все эти россказни – чистой воды пропаганда, как можно такому верить? В баптистских церквах, между прочим, нет разводов. По крайней мере, за все время я ни с одним таким случаем не столкнулся.
– Ага, и до свадьбы, еще скажи, ни-ни, – смеялась она, не скрывая иронии.
– Да, именно! Точно ты сказала: ни-ни, поэтому я в твоих глазах и выгляжу странным.
– Скажи еще, что нецелованный, – прищуривалась она.
– В смысле?
– В прямом, – засмеялась задорно. – В смысле, что ни разу с девушкой не целовался.
– Конечно, ни разу. Нас учили, что первый поцелуй должен принадлежать той, которая станет женой.
– Это что за инкубатор такой? Вы будто в отрыве от всего мира живете! Ты, вообще, в курсе, что парни с девушками иногда встречаются, влюбляются, и это нормально, что целуются, а потом женятся.
– В курсе, конечно. Более того, знаю не понаслышке, чем заканчиваются все эти «иногда». Не всегда, кстати говоря, женятся. Моя одноклассница, к примеру, в девятом классе родила. И что, скажи на милость, эта жгучая любовь ей дала? Ни семьи не получилось, ни школу толком не окончила, ни ребеночку своему ума дать не сможет… Поэтому умудренные Библией люди предостерегали нас с младых ногтей: «Не спешите подносить бензин к огню». Был такой мудрец Екклесиаст, может, слышала, так вот он утверждал: «Всему свое время… время обнимать, и время уклоняться от объятий». Вот нам и советовали: пока не наступит время для объятий, лучше от них уклоняться. Но что это мы все обо мне да обо мне, ты о себе расскажи, Таня, – попросил Сережа.
– У меня все просто. Все, как у всех. Родители – порядочные, по нашим, конечно, меркам, люди, я – активная комсомолка, всегда впереди, везде сую свой нос, как и положено комсоргу. Работаю на заводе, учусь на вечернем отделении института. В перспективе членство в КПСС и соответствующая должность. Что тебя еще интересует? Нет, не замужем, – засмеялась. – Женихов полно, да путного ни одного. Сердцу, говорят, не прикажешь… ну, да – все еще впереди…
Следующие несколько дней молодые люди использовали все свободное время для общения. Времени было много, но им его всегда не хватало, поговорить хотелось, кажется, обо всём. Нельзя сказать, что Сергей влюбился, хотя кто-то, возможно, так и сказал бы. К Тане его тянуло, она была ему интересна, он любовался ее красотой, ему нравилась ее свежесть, искренность, увлеченность, любознательность. По всей видимости, ей тоже нравились их встречи. Сергей, конечно, не мог заглянуть в сердце девушки, но что-то подсказывало ему, что его симпатия была взаимной.
– Скажи, Сережа, – спросила как-то Таня, – а на неверующих девушках вам жениться тоже запрещено?
– В общем, можно сказать и так, – немного подумав, ответил он.
– Безобразие! Что же получается, мы, комсомолки, спортсменки и, наконец, красивые девушки, у вас, сектантов, в пренебрежении?
– Ну, зачем сразу так? Еще неизвестно, кто кем пренебрегает. Понимаешь, если судить, например, по мне, то я не знаю, как и когда это со мной случится. Не знаю, как поведу себя, если любовь у меня возникнет к неверующей девушке.
– Ну вот, ты не знаешь, а почему же тогда вам запрещается? Ведь вы даже и мысли не допускаете.
– Думаю, вопрос в разнице убеждений, разнице, которая, наверняка, даст о себе знать в жизни, какими бы симпатичными люди друг для друга ни были.
– Что ты имеешь в виду, говоря «убеждения»? Это вера в Бога? Он для тебя на первом месте даже в таком вопросе, как любовь?
– Да, именно так! В данный момент я не могу любить никого больше, чем люблю Бога.
– Да ты фанатик просто!..
