Время, как бы медленно ни тянулось, все же не может стоять на месте. Первый снег выпал девятого сентября, ровно через три месяца после последнего, который был, как считалось, весной, но на самом деле уже летом – третьего июня. Лето поманило выглядывающим иногда из-под низких облаков солнышком, слегка пригрело в конце августа и к первым дням сентября исчезло теперь уже до весны.
Летняя форма одежды так и не стала привычной – три месяца солдаты ходили в облегченных укороченных фуфайках. Портянки за ночь не только не успевали высыхать, но еще и набирали влагу, ноги самым настойчивым образом гнили. И не только ноги, любая рана превращалась в гнойник, избавиться от которого было очень непросто.
Новый сезон обозначился тем, что дождевые тучи сменились снежными. Выпавший снег на следующий день сошел, оставив после себя грязь, с утра неизменно подмерзающую и оттаивающую к обеду. И все же сознание зафиксировало: снег – значит, зима.
После первого перекура, когда военные строители вышли из вагончика и вяло потянулись к своим рабочим местам, на стройке нарисовался ротный. На объекты он ходить не любил, делал это, насколько допускал порядок, редко. Но каждый свой визит капитан Ложенко старался закрепить в памяти подчиненных успехами в трудовых показателях. Вот и на этот раз вооружился намерением побить какой-нибудь рекорд.
Его обход начался с подвала строящегося хоккейного корта. Здесь он показал, как правильно разбрасывать щебень. Чуть позже, поднявшись на первый этаж, научил штукатуров ровно выводить стену, на втором этаже – как лучше делать кладку. И только было собрался на крышу – нужно было научить воинов сбрасывать с нее снег, – как в проеме стены увидел подъезжающий к объекту комбатовский УАЗик.
Это был плохой знак. Хотя бы потому, что комбат вообще не ездил по стройкам. Раз в год разве что, да и то в исключительных случаях. Сегодня такого случая не было, но вот он приехал…
Пока машина подполковника, медленно качаясь, пробиралась по кочкам стройплощадки, капитан успел отдать команду строиться, проследить, чтобы все заправились, причесались и подтянули ремни. Последние секунды перед тем как машина, скрипнув тормозами, наконец остановилась, были для ротного, судя по всему, наиболее мучительными. На его лице, кажется, можно было прочесть полный список всех возможных причин, по которым комбат решил нагрянуть именно на этот объект и именно сейчас. Не исключено, что капитан просчитывал и все возможные вопросы, которые могли прозвучать в его адрес.
Водитель-сержант в идеально отутюженной гимнастерке ПэШа –полушерстяной форме, предназначенной исключительно для офицеров, – легко выпрыгнул из машины и, подойдя к задней двери, открыл ее.
– Взвооод, смирно! – заорал во всю глотку капитан и строевым, насколько это позволяла неровная почва стройплощадки, шагом направился в сторону автомобиля. – Та-арищ подполковник, за время вашего отсутс… от… сутс…
Из распахнутой двери комбатовского УАЗика на землю ступила пожилая, маленького роста женщина. «Отсу… тст… вия…» – буксовал капитан, судорожно подыскивая ответы, по меньшей мере, на два вопроса: кто эта женщина, и почему она разъезжает на машине комбата? Одетая в простенькое пальто и покрытая столь же простой шалью, она не создавала впечатления человека, которому комбат мог уступить свой автомобиль.
– Пр… про… простите, вы… это… А где та-арищ подполковник? – не сумел придумать ничего другого ротный.
На вопрос ответил водитель комбата:
– Товарищ капитан, это мама рядового Ш., – объяснил сержант. – Она приехала на свидание, но поскольку этому солдату в увольнение нельзя, комбат приказал предоставить им в распоряжение вагончик для отдыха и не мешать общаться до конца рабочего дня. Здесь трое посетителей – мама, брат и сестра солдата.
«Мама… – не поверил своим глазам Сергей. – Как, каким образом она здесь оказалась? Невероятно! Ничего не понимаю!..»
– Рядовой! Ну что ж ты стоишь? – пришел, наконец, в себя Ложенко. – Выйти из строя! Родственники к тебе приехали. Мама. Вот…
Пока он говорил, пассажиры вышли из УАЗика. Капитан замялся:
– Вы… эт-то… Проходите, пожалуйста, в вагончик. Вот сюда, пожалуйста. Там тепло у нас, чисто. До окончания рабочего дня вас никто не потревожит. Солдаты перекурить и на рабочем месте смогут. Проходите, проходите… – и потом уже к солдатам: – Внимание, взвод! По рабочим местам ррразойдись!
– Что за чудеса такие, как вы оказались в машине комбата? – спросил Сергей, когда родные, вдоволь наобнимавшись, уединились в строительном вагончике.
– Мы с твоим начальником очень хорошо поговорили, – выкладывала на стол всякие вкусности мама.
– Что значит «хорошо поговорили»? И как вообще это стало возможно?
– Ты кушай, сынок, кушай. Мы и солдатикам твоим сладостей привезли. Кушай, а я тебе пока что все и расскажу, – поглаживала руку Сережи мама.
Господи! Какая же она маленькая. Рука мамина. Вся в морщинках, загорелая, почти черная. Лето, как всегда, конечно, на огороде. «Жаркое лето было?» – спросил. «Как всегда, – ответила мама, – до 40 в тени». Вспомнил, как вырвал свою руку из ее, маленькой, при прощании. Теперь бросил печенье, схватил ладонь мамину, целовать стал. «Ну чего ты, солдатик мой! Ты кушай, кушай, наедайся…»
Посетить сына в армии мама решила по причине возросшей тревоги: дождется ли его возвращения. Здоровье совсем ослабло, гипертонические кризы все чаще, надежды, что увидит солдата, все меньше. Старшая сестренка и младший брат не могли отпустить ее одну в столь далекое непростое путешествие. Так и приехали. С вокзала – сразу в часть.
На КПП дежурный сказал, что личный состав на работе, солдаты вернутся только вечером.
– А есть ли у вас какие-то правила, когда к кому-то близкие родственники приезжают? – поинтересовалась сестренка Сережи.
– Есть, конечно, сейчас я позвоню дежурному по части, – ответил сержант.
В штабе, услышав фамилию солдата, не решились взять ответственность на себя – это компетенция комбата.
– Сопроводите маму воина ко мне, – приказал подполковник, – а брат с сестрой путь подождут на КПП.
Пройти нужно было через весь плац. Редкие военные с любопытством оглядывались на маленькую хрупкую женщину, шедшую в сопровождении дежурного по части. «Здесь служит мой сын, – думала она, едва поспевая за офицером. – По этому асфальту он ходит. Каждый день. Казарма. Четыре этажа. Так много окон. Интересно, какое окно его?».
– Подполковник Усенко, – вежливо представился комбат, – Иван Николаевич. Проходите, пожалуйста, располагайтесь. Простите, как вас? Вера Григорьевна? Отлично! Отлично, очень рад знакомству. Значит, вы и есть мама нашего проблемного солдата?
– Проблемного?!
– Ну-у-у, в некотором смысле, конечно. Проблем он не создает, но мы их все же имеем, – улыбнулся комбат. – Хотите чаю? –офицер поднял трубку внутренней связи: – Сержант, два чая. Да, так вот, проблемного для нас, Вера Григорьевна, для нас. Он ведь у вас, как бы это сказать, антисоветчик.
– Никогда он не был антисоветчиком. И вряд ли когда-нибудь будет, – тихо ответила женщина. – Антисоветчики против власти советской выступают, идеи вынашивают… Ничего этого у Сережи нет и в помине. Какой же он антисоветчик?
– Вы правы, разумеется. Но только отчасти. Отчасти. Вот ведь саботаж – это же, так сказать, форма протеста, пусть не активная, но вред Советскому государству наносит. Так и сын ваш открыто не выступает, может быть, однако его действия, в частности, отказ от присяги, является некоей формой саботажа. Не так ли?
– Не так, дорогой Иван Николаевич, совсем не так, – Сережина мама испытующе посмотрела на подполковника, словно раздумывала, стоит ли развивать непротокольную тему. Потом, будто уверившись в его порядочности, продолжила: – Все мои восемь детей…
– Во-о-осемь?! – приподнялся на стуле комбат.
– Да, восемь, а что?
– Нет-нет, ничего. Извините, я вас перебил.
– Все мои дети воспитаны в уважении к государству. В Библии сказано: «Всякая власть от Бога». И мы верим этому. Не наше право решать, правильная она или нет. Так мы и детей воспитали. Они были успешными в школе, не создавали проблем учителям, были аккуратными и послушными учениками, выучились трудовым профессиям, работают на производстве, вот и Сережа наш до армии год на тракторном заводе отработал. Мы люди не пьющие, работу не прогуливаем, трудимся добросовестно, я бы даже сказала, с душой. Вы извините, но я снова упомяну Библию. Написано, что все, что мы ни делаем, должны делать от души, как для Господа. О каком же саботаже вы говорите?
– Хм, а вы мастерский собеседник, Вера Григорьевна, – не сдержал улыбки подполковник, – из вас отменный агитатор получился бы. Впрочем, не удивляюсь. Не удивляюсь. Вас же там, в вашей секте, наставляют проповедями. Все, что вы говорите, – сущая правда, конечно. И сын ваш служит добросовестно, лучший, можно сказать, во всех отношениях, надежный солдат. Но понимаете, в чем дело, вот это внутреннее, что ли… сопротивление, протест – не протест, несгибаемость, может быть, несогласие внутреннее или еще что… оно чувствуется. Понимаете?
– Может, это просто внутренняя свобода?!
– Эка куда вы хватили, – комбат с удовольствием отпил чаю и улыбнулся, он не скрывал, что разговор ему нравился. – Как это вы, Вера Григорьевна, тонко нас поддели, рабами ненароком обозвали. Ну, а чего ж ваш воин-то присягу в свободе своей не примет?
– Для меня его решение тоже стало неожиданностью, – мама почти не пила чай, было видно, что волнуется, переживает. – Старшие его братья, мои сыновья, все приняли присягу, отслужили в строевых войсках и остались верными Господу; но мы не проводили с ними никаких нравоучительных бесед и Сережу не переубеждали. Это его решение, его отношения с Богом. Личные. Поэтому мы не вмешивались.
– И все же вы не любите Родину…
– Смотря что вы имеете в виду под любовью.
– Ну как же, что… народ, жизнь нашу… советскую.
– Власть, вы хотели сказать? – улыбнулась мама.
Офицер вскинул брови. После короткой паузы четко произнес:
– Да, власть! Нашу, советскую, народную!
– Власть-то народная, но… знаете, – женщина снова запнулась, – знаете, у меня есть повод обижаться на прежние власти. Моего отца забрали в 1937-м, мне тогда девять лет было, и росла я круглой сиротой, воспитывалась мачехой. Несмотря на это, мы даже плакали, да, плакали, когда Иосиф Виссарионович умер. Искренне плакали, жалели его. А Родина? Родина – она в березках, в просторах наших, степях казахстанских, лесах сибирских, в народе. Как же все это не любить? Вот и народ тоже. Я его люблю, соседей своих люблю, горожан наших… Но пьянство сплошное, которым повязаны все поголовно, вот это я любить не могу. Значит ли это, что я их не люблю? Значит ли то, что власть меня постоянно выставляет вторым или третьим сортом, приписывая мне пресловутую нелюбовь к Родине, значит ли всё это, что я ее на самом деле не люблю?
– Ну и советская власть о вас заботится. Квартиру, наверное, имеете, как многодетная семья?
– Нет, от государства мы никогда ничего не получали. Дом купили без всякой помощи и не жалуемся, все своими руками заработали, экономили, копили. Живем с огорода, с такой большой семьей по-другому – никак. Мой муж с 18-летнего возраста за рулем. Лучший водитель в автоколонне, КАМАЗы только начали выпускать, ему первому доверили – в первой партии на завод поехал. Знают потому что: не напьется, не украдет, не прогуляет. И при этом ни премий, ни наград. Все потому, что баптист. Конечно, не почета ради работает, но все же… Любовь к Родине, мне кажется, это не на парады ходить, и не кричать: «Клянусь!» Любовь – это честный, добросовестный труд, соблюдение законов и поддержание порядка там, где живешь. Любить – значит, не воровать, не пакостить, не обманывать, помогать ближнему. Если так рассматривать любовь к Родине, то я ее очень люблю. Любят ее и наши сыновья…
Маленькие, много потрудившиеся руки женщины дрожали. От пространной, возвышенной речи она разволновалась. Аккуратно трогала тонкими пальцами грани стакана с чаем, который почти не пила. Непривычен был для нее разговор, переживала, поймет ли ее этот военный. Он молчал в раздумье.
– Понимаю вас, Вера Григорьевна. И сына вашего уважаю, несмотря на имеющиеся проблемы. Но знаете, вам есть чем гордиться. Скажу честно, я сам хотел бы иметь такого сына. Чтобы со стержнем, чтобы порядочный. И верность хранил не ради выгоды или лычки, и не за страх, а, как говорится, за совесть.
– Спасибо вам, Иван Николаевич! Вы отпустите его в увольнение?
– Увольнение? Хм… Не знаю. Вообще-то, не положено, – комбат на секунду задумался. – А знаете, что? Двайте-ка я вам машину свою дам. С водителем. Поезжайте на объект и общайтесь хоть целый день. Там есть, где. Вагончики теплые. А потом водитель вас – вы где устроились? в гостинице? – потом водитель вас в гостиницу отвезет, я распоряжусь, и за мной еще поспеет. Поезжайте прямо сейчас.
Подполковник встал, протянул руку и тихо произнес:
– Спасибо вам, Вера Григорьевна, за беседу…
Время в вагончике было не удержать. Вот тут, совсем рядом, за тонкой стенкой, в десятке метров от него, солдаты маялись ненавистной работой и сетовали на ужасно медленно тянущиеся минуты. Для сидящих же в вагончике часы летели быстрее скорости света.
Сережа старался ничего не забыть, хотелось все разузнать, обо всех расспросить. Как племянники, повырастали уже, небось? Как молодежь в церкви? Что нового в городе? Столько новостей сразу. О своем здоровье мама говорить не хотела, на вопросы отвечала уклончиво: все хорошо, сынок, все во власти Господа… Папа как?
Постучал Ложенко.
– Извиняюсь, товарищи, но нам в расположение выдвигаться пора. Надеюсь, вы смогли хорошо пообщаться, никто вам не мешал.
– Да, спасибо, – ответили хором, – спасибо за предоставленную возможность.
– Ну, вот и славно, или, как вы говорите, слава Богу, – осклабился капитан.
– Да, только Ему слава, – не заметила сарказма мама.
Комбатовский УАЗик уже был на месте, нужно было прощаться. Сережа обнял маму. «Какая же она прекрасная!» – подумал. «Какой же ты у меня сильный и красивый», – сказала она. С братом похлопали друг друга по плечу: давай, братишка, держись! Спасибо, сестренка, я знаю, это ты все организовала.
Прошли через подмерзшую грязь к машине. Сережа еще раз обнял маму, помог ей взобраться на подножку УАЗика, по-свойски бросил водителю: «Спасибо, сержант!». Тот улыбнулся в ответ, едва заметно пожал плечами: мне-то что, я приказы выполняю. Машина тронулась, мама помахала рукой в окошко, солдат встал в строй. Шагом марш!..
