(«Молитва», 1775 г.)

Но, что важно, Державин, вручая свою судьбу в руки Господа, пытается разобраться в себе, в своих желаниях и планах – соответствуют ли они плану Бога и не грешит ли он тем, что личный, человеческий интерес, у него является преобладающим. В стихотворении «Молитва» есть и такие строки:

На Тя единого мне должно уповать, И без меня Ты мне возможешь счастье дать. Начала своего я, ни конца не вижу: Пекусь коль о себе, я тем Тебя обижу!

В гражданской службе, как и в военной, требовались связи, чтобы устроиться на хорошее место. И Державин ищет и приобретает связи и знакомства со знатными людьми, могущими ему помочь в этом. Но и сам обивает пороги знатных чиновников, чтобы получить место.

На одном из таких посещений Державин был подвергнут своеобразному экзамену: генерал-прокурор Сената, к которому обратился Державин, приказал ему взять у стоявшей у дверей его приемной бедной старухи бумагу, где была изложено ее прошение, прочитать про себя и изложить содержание. Державин выполнил приказание генерал-прокурора. Последний, увидевши, что Державин не просто умеет читать, но умеет и мыслить, вникать в суть прочитанного, запоминать и излагать прочитанное, принял решение дать Державину в Сенате место, бывшем вакантным на тот момент.

Итак, гражданская карьера Державина началась.

Она проходила успешно. По прошествии шести лет Державин получил чин статского советника, давшего ему право занимать высокие государственные должности, приобрел полезные знакомства, женился по любви, писал стихи, хвалебные оды, посвященные императрице и высокопоставленным лицам. Обстановка, в которой находился Державин, всем содействовала, чтобы укреплять достигнутые карьерные позиции и идти далее вверх по карьерной лестнице. Но Державину было дано видеть то, что не дано было видеть большинству его современников: видеть то, что все в мире преходяще, «суета сует и томление духа».

В написанном в это время стихотворении «На смерть князя Мещерского», близкого знакомого Державина, богача, который при жизни купался в роскоши и заполнял жизнь постоянными увеселениями, читаем:

Утехи, радость и любовь Где купно с здравием блистали, У всех там цепенеет кровь И дух мятется от печали. Где стол был яств, там гроб стоит; Где пиршеств раздавались лики, Надгробные там воют клики, И бледна смерть на всех глядит. Глядит на всех – и на царей, Кому в державу тесны миры; Глядит на пышных богачей, Что в злате и сребре кумиры; Глядит на прелесть и красы, Глядит на разум возвышенный, Глядит на силы дерзновенны И точит лезвие косы…

Богатство, слава как приходят, так и уходят – или при жизни, или со смертью.

Приносят ли жизненные блага радость человеку и спасают ли от душевной пустоты и вызванной ею скуки?

Если все преходяще, то в чем смысл жизни?

Державин ищет ответ на этот вечный вопрос, к которому обращались философы от древних времен до державинского века, названного веком просвещения. Обращались и давали разные ответы. Державин ищет ответ не для философии, чтобы отразить свой философский взгляд на жизнь в поэзии. Он ищет ответ о смысле жизни прежде всего для себя. А отсюда – Державин осмысляет самого себя, вникает в себя. Он задает себе вопросы и пытается найти ответы. Так, в стихотворении с характерным названием «Успокоенное неверие» Державин пишет:

Когда то правда, человек, Что цепь печалей весь твой век: Почто ж нам веком долгим льститься? На то ль, чтоб плакать и крушиться И, меря жизнь свою тоской, Не знать отрады никакой?

За ответом Державин, не надеясь на свой ограниченный человеческий ум, обращается к Богу.

На то ли создал Ты от века, О Боже! бренна человека? Творец!.. Но на Тебя ль роптать? Так что ж осталося? – страдать. Такая жизнь – не жизнь, но яд: Змея в груди, геенна, ад Живого жрет меня до гроба. Ах! если самая та ж злоба По смерти мстит нам и в гробах, Кого ж Творцом назвать?

Однако Державин, который находит ад в душе своей, не ропщет на Бога. Выход из духовного мрака и определяемого им жизненными ценностями поэт видит в вере, любви, постижении Бога и служению Ему:

Пусть все подвержено сомненью; Но без Творца как быть творенью? Его ты, Вера, учишь знать, Любить, молить, – не постигать. Непостижимый сей Творец Да будет мой покров, Отец!

Можно предположить, что в эти годы Державин окончательно делает выбор и определяет свою жизненную позицию и принципы, от которых не отступил во все дни своей последующей жизни. Они и руководили им в его деятельности на службе. Но они принесли ему много неприятностей, недовольство императрицы и интриги могущественных врагов. Каковы же избранные ценности и приоритеты Державина?

Мое желание: предаться Всевышнего во всем судьбе, За счастьем в свете не гоняться, Искать его в самом себе. Меня здоровье, совесть права, Достаток нужный, добра слава Творят счастливее царей. («На Новый год»)

Блажен, кто Господа боится И по путям Его идет! Своим достатком насладится И в благоденстве поживет.

Можно быть удовлетворенным семейным счастьем, радоваться здоровью, наличию достатка. Можно углубиться в свой внутренний мир и жить в мире с самим собой. Что и делал Державин. Но мир Державина не ограничивался семьей. Ему приходилось находиться и трудиться с людьми, не имевшими страха Божьего. А Державин имел этот страх. Поэтому не могло не быть конфликта между миром Державина и миром его окружения. Часто этот конфликт прорывался наружу, принимая острые формы, порой опасные для Державина.

Державин, используя свой талант, вступается за правду и в своих поэтических произведениях. И здесь, несомненно, не зарыл талант в землю. Державин рассматривает поэзию как Божий дар, который «к чести и поучению» Божьих путей «быть должен обращен не к лести и тленной похвале людей».

В этот период его творческой деятельности и в последующие годы в поэтических произведениях писателя перед его читателями предстают образы проливающих горькие слезы сирот и вдов, воинов, изувеченных на войне и тянущих руку за куском хлеба, несправедливо пострадавших бедных людей. Дотоле эти образы не имели места в литературе. Именно с Державина начинается введение в русскую литературу образов «униженных и оскорбленных», получившее дальнейшее развитие в литературе последующего ХIХ века в творчестве А.С.Пушкина, Н.В.Гоголя, Ф.М.Достоевского, Н.А.Некрасова и других писателей.

Одновременно перед читателем предстают образы и вельмож, утопающих в роскоши и пороках. Критика неоднократно указывала на сатирическую направленность произведений писателя в отражении пороков верхов общества. Но хлещущая бичом державинская сатира только одна сторона обличающих произведений писателя – литературная и общественная. Другой пласт этих произведений – личностный, где Державин дает волю своим эмоциям и чувствам и, прежде всего, чувству негодования.

Острое выражение чувства негодования проявляется в написанной в 1780 году оде «Властителям и судьям». Формально являясь стихотворным изложением 81-го библейского псалма, ода «Властителям и судьям» вместе с тем, по своему содержанию, выходит за рамки псалма. В оде Державин, отталкиваясь от изложенной в псалме мысли о Божественной справедливости в защите слабых, угнетенных и бедных, переносит эту мысль на современное ему российское общество и систему государственного управления. И здесь, в отличие от 81-го Псалма, обличителем является автор. Это, по всей видимости, заметили в редакции «Санкт-Петербургского вестника», куда Державин отдал оду для напечатания. Поэтому лист уже вышедшего из типографии журнала, где была ода, был срочно изъят и заменен листом с переводной повестью.

Ода была напечатана спустя шесть лет в другом журнале. Ее прочитали, но общественного резонанса ода не вызвала. Возможно, читатели восприняли ее как стихотворное изложение псалма: в этот и последующие периоды стихотворные изложения псалмов не были редкостью.

Прошло полтора десятилетия. Об оде забыл и сам Державин. Однако ода хранилась в записи в тетради первой жены Державина, собиравшей сочинения мужа и иногда читавшая их своим приятелям.

Но вдруг ода вновь появилась на свет, и дело приняло совсем иной оборот, чем полтора десятилетия назад.

Императрица неоднократно высказывала Державину желание, чтобы он в ее честь продолжал писать стихи «в роде «Фелицы». Но, как пишет сам Державин, «хотя дал он ей в том свое слово, но не мог оного сдержать по причине разных придворных каверз, коими его беспрестанно раздражали: не мог он воспламенить так своего духа, чтоб поддерживать свой высокий прежний идеал, когда вблизи увидел подлинник человеческий с великими слабостями. Сколько раз он ни принимался, сидя по неделе, для того запершись в своем кабинете, но ничего не в состоянии был такого сделать, чем он был бы доволен: все выходило холодное. Натянутое и обыкновенное, как у прочих цеховых стихотворцев, у коих только слышны слова, а не мысли и чувства».

Державин не знал, что делать. Выход подсказала жена, Екатерина Яковлевна, посоветовавшая поднести императрице то, что было написано прежде и что она хранила в упомянутой выше тетради. Державин ухватился за предложение жены. Он переплел стихи, присовокупив к каждому из них виньеты, и с «посвятительным письмом» лично «поднес» книгу императрице в ноябре 1795 года. В числe стихов были «Властителям и судьям».

Через некоторое время Державин заметил на официальных приемах холодность к нему Екатерины, которая, проходя мимо него, не удостоила его взглядом. Заметил также, что люди из ближайшего окружения императрицы не только перестали с ним разговаривать, но и начали избегать его («как бы боясь с ним даже и встретиться»).

Державин, припомнив все события, предшествующие резкой смене отношения к нему при дворе, увязал смену отношения с книгой, приподнесенной им Екатерине. Но попытки его узнать у ближайших екатерининских вельмож о реакции императрицы на книгу и возможности ее издания ни к чему не привели – вельможи убегали прочь от Державина, не вступая даже в разговор с ним. Наконец, от своего хорошего приятеля Державин узнает, что перевод псалма при дворе был воспринят как якобинские стихи и неприятен при дворе. Державин в недоумении спрашивает: «Царь Давид не был якобинец, следовательно, песни его не могут быть никому противными». Но получает ответ от того же приятеля, что хотя это и так, «однако по внешним обстоятельствам дурно писать такие стихи».

Тайной полиции было поручено допросить Державина, «для чего и с каким намерением пишет такие стихи».

Державин, не дожидаясь вопросов, написал письма трем влиятельным сановникам, у которых на рассмотрении находились преподнесенные им Екатерине сочинения. В этих объяснениях Державин доказывал, что 81-й псалом был перефразирован им без всякого дурного намерения. Державин также убеждал, что псалом был напечатан еще десять лет назад в журнале «Зеркало света», выходившим ежемесячно, и, если тогда он не произвел никакого зла, то не произведет и в нынешнее время.

Объяснения Державина были приняты, гнев императрицы сменился на милость. Прибыв по обыкновению в воскресенье во дворец, Державин увидел, как он пишет сам, благоприятную перемену: государыня милостиво пожаловала ему поцеловать руку; вельможи приятельски с ним разговаривали и, словом, как рукой сняло.

Но при всем этом ода «Властителям и судьям», как и другие сочинения, написанные в злополучной книге, в свет не вышли до смерти Екатерины.

Однако сам Державин видел причину недовольства им императрицы в «каверзах», «криводушничестве» и «подыске» вельмож, которые затаили зло на Державина за «развратные их лицеизображения» в оде «Вельможа» и других стихотворениях. Несомненно, что затаившие зло на Державина царедворцы (и не только за его стихи: врагов было предостаточно и на службе), попытались воспользоваться недоумением императрицы после прочтения ею оды «Властителям и судьям», обвинив его если не в якобизме, то хотя бы в сочувствии якобинцам. И тут расчет был верный. Державин был не просто поэт. Он был поэт-философ, поэт-интеллектуал, имеющий свой личный независимый взгляд. А такие люди всегда вызывают подозрение: до чего этот умник может додуматься? С такими «умниками», выходцами из привилегированных слоев общества, с «бунтовщиками, хуже Пугачева» и их творениями Екатерина уже сталкивалась. Они очень опасны! Они опаснее крестьянского бунта: они воздействуют на умы. Державин же, с его постоянными конфликтами на почве беззаконий и своевольств власть предержащих, непочитанием им вышестоящих чинов,стремлением строго следовать закону и защищать обездоленных, а также с резким бичеванием вельмож во многих своих сочинениях потенциально представлял угрозу. И на это рассчитывали враги и завистники Державина, направляя Екатерину против поэта.

Но взвесив все доводы «за» и «против», Екатерина не лишила Державина своей милости. Он не только не подвергся опале, но его придворная карьера продолжалась, хотя начинала становиться Державину в тягость. Поэтому в течение 1795 года Державин подает императрице неоднократные просьбы если не в отставку, то в отпуск на один год «для поправления своей экономии». События, связанные с одой «Властителям и судьям», наверное, были последней каплей, побудившей Державина оставить все дела, уехать подальше от Петербурга в свое имение, чтобы наслаждаться душевным покоем и написанием сочинений…

Неоднократные судебные разбирательства действий Державина на государственных должностях, клевета и коварство, окружавшие его, отравляли жизнь Державину. Казалось бы, зачем прошибать лбом стену? Не лучше ли подстроиться под систему и быть как все? Державин не захотел быть «как все» и не избрал этот путь. Не избрал потому, что имел иной ценностный стержень, чем «все»: страх Божий и любовь к ближнему. Именно ответственность перед Богом, боязнь кары Господней, мысли о будущей вечной жизни и находились в основе государственных, мирских отношений и личной жизни Державина.

Державина многие исследователи рассматривают как предтечу русского реализма в поэзии. Но в полной мере Державин явился и основоположником христианской философии в русской литературе, получившей развитие и расцвет в творчестве Н.В.Гоголя, Ф.И.Тютчева, Ф.М.Достоевского, Д. С.Мережковского и других писателей.

Ключевым произведением Державина на духовно-религиозную тему стала знаменитая ода «Бог», первое произведение русской литературы, которое, по мнению Я.К.Грота, исследователя и комментатора произведений Державина, заслужило широкую мировую известность. Она была переведена на английский, испанский, итальянский, польский, чешский, греческий, латинский, шведский, японский языки. Причем, в ХІХ веке существовало не менее 15 французских переводов и 8 немецких переводов.

Интерес представляет история написания оды.

1780 год. Всенощная пасхальная служба в царском дворце, на которой находится и Державин. Благоговейное состояние перед Богом и восторг Его делами, охватившие Державина во время церковной службы, вызвали у Державина поэтическое вдохновение и мысль написать о Боге поэтическим слогом, воспеть и прославить Бога.

Возвратившись домой после всенощной, Державин накладывает первые строки оды на бумагу. Но… Суета, связанная со служебными, светскими и домашними делами отвлекает его от работы над одой.

Проходит четыре года. За это время Державин становится знаменитым поэтом, успел прославить «добродетели Фелицы», поднимается по служебной лестнице, но не находит времени для прославления Бога в начатой оде.

Наконец наступает 1884 год.

Служба становится Державину в тягость, поскольку у него складываются самые неблагоприятные отношения с его начальником – генералом-прокурором князем Вяземским, который не только насмехался над Державиным, «но и почти ругал, проповедуя, что стихотворцы неспособны ни к какому делу». Все это, длившееся около двух лет, Державин сносил с терпением, но в конце концов не выдержал и оставил службу.

За эти четыре года Державин порывался закончить оду «Бог», но дописывал в разное время всего по нескольку строф. И теперь, освободившись от служебных дел, Державин решает возвратиться к оде. Но опять же суета, теперь уже домашних дел и городской жизни, отнимает у него время для написания. И здесь Державин, наконец, выбирает приоритет: прославление Бога. Всё остальное – суеты, которые следует отбросить во имя главного.

Державин говорит жене, что хочет осмотреть их польские имения. Он выезжает из Петербурга. Но не спешит в польские деревни. Прибыв в Нарву, он ищет место, где бы уединиться, чтобы ему никто не мешал. С этой целью снимает маленькую тихую комнатку у старухи-немки, запирается в ней на несколько дней и завершает оду.

Богу угодно было, чтобы именно Державин своим талантом прославил Его в оде, которая приобретет мировую известность и станет известна и среди русских, и среди других народов. Поэтому у Державина так сложились обстоятельства, даже и неблагоприятно, что время и место, наконец-то, для своей духовно-поэтической миссии – прославлению Бога – он нашел. В тихой комнатке в Нарве «…Запершись, сочинял несколько дней, но не докончив последнего куплета сей оды, что было уже ночью, заснул перед светом; видит во сне, что блещет свет в глазах его, проснулся, и в самом деле, воображение так было разгорячено, что казалось ему, вокруг стен бегает свет, и с ним вместе полились потоки слез из глаз у него; он встал и ту ж минуту, при освещающей лампаде написал последнюю сию строфу, окончив тем, что в самом деле проливал он благодарные слезы за те понятия, которые ему вперены были».

Державин, плача, благодарил Бога за данную ему Богом мудрость в познании им Творца и выражении этого познания в своем творении.

Бог в оде Державина – начало всех начал, не имеющий конца во времени, всесущий, являющийся источником жизни и движения, бесконечный в своих границах:

О ты, пространством бесконечный, Живый в движеньи вещества, Теченьем времени превечный, Без лиц, в трех лицах божества! Дух всюду сущий и единый, Кому нет места и причины, Кого никто постичь не мог, Кто всё собою наполняет, Объемлет, зиждет, сохраняет, Кого мы называем: Бог.

В оде, в осмыслении сущности Бога, органически сливаются воедино три видения: библейско-богословское, философско-мировоззренческое и личностное.

Вместе с тем, в оде Державина не является главным поэтическое воспроизведение библейско-богословского и философского видений. Ода Державина – личностное понимание Бога и отражение личностной попытки познания Бога поэтом.

Однако Державин-человек ощущает свое бессилие в познании бесконечных глубин Бога:

Не могут духи просвещенны, От света твоего рожденны, Исследовать судеб твоих: Лишь мысль к тебе взнестись дерзает, В твоем величьи исчезает, Как в вечности прошедший миг.

Философско-мировоззренческое же видение мира у Державина истекает из его личностного осмысления мира, подкрепленного библейским источником. И здесь, в оде, в ярких поэтических образах и в поэтической форме проявляется то, что в философии (во времена Державина – в метафизике) – называлось диалектикой: постоянное движение и постоянная взаимосвязь и взаимовлияние явлений мира, возникновение новых явлений, их постоянное развитие и изменение. Все течет по установленным Богом законам. Наука только констатирует эти законы:

Ты цепь существ в себе вмещаешь, Ее содержишь и живишь; Конец с началом сопрягаешь И смертию живот даришь. Светил возженных миллионы В неизмеримости текут, Твои они творят законы, Лучи животворящи льют…

Осмысливая сотворенный Богом мир, Державин не может не задуматься о месте в нем человека и смысле существования человека. И Державин вопрошает Бога, что он, человек, представляет собой для Бога:

Но огненны сии лампады, Иль рдяных кристалей громады, Иль волн златых кипящий сонм, Или горящие эфиры, Иль вкупе все светящи миры – Перед тобой – как нощь пред днем. Как капля, в море опущенна, Вся твердь перед тобой сия. Но что мной зримая вселенна? И что перед тобою я?

Подобный вопрос Создателю задал почти за три тысячи лет до Державина Давид-псалмопевец:

Когда взираю я на небеса Твои – дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты поставил, то что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его? (Псалом 8: 4-5)

Державин рассматривает человека как среднее, переходящее звено между земным – животным – миром и ангелами:

Частица целой я вселенной, Поставлен, мнится мне, в почтенной Средине естества я той, Где кончил тварей ты телесных, Где начал ты духов небесных И цепь существ связал всех мной.

И мыслью знаменитой фразы «Я царь – я раб – я червь – я бог!» не является, как считают некоторые ее материалистические толкователи, возвышение человека до уровня Бога и, в конечном итоге, отрицание Бога.

Фраза эта указывает на «прах» человека, его ничтожность перед Божьим величием. Но в то же время человек – царь, царь природы. Но не Бог, а подобие Бога , обладающего, как и Бог, творческим разумом, но утратившим Божью святость

Конечной целью существования человека является возвращение к Богу через бессмертие, данное человеку искупительной смертью Спасителя Иисуса Христа:

Твоей то правде нужно было, Чтоб смертну бездну преходило Мое бессмертно бытие; Чтоб дух мой в смертность облачился И чтоб чрез смерть я возвратился, Отец! – в бессмертие твое.

Чтобы достигнуть этой цели, человек должен стремиться к познанию Бога. Но ограниченным своим умом человек не в состоянии полностью ни познать глубину Бога, ни описать Его. Как быть? Ответ Державин дает в заключительных строках оды:

Неизъяснимый, непостижный! Я знаю, что души моей Воображении бессильны И тени начертать твоей; Но если славословить должно, То слабым смертным невозможно Тебя ничем иным почтить, Как им к тебе лишь возвышаться, В безмерной разности теряться И благодарны слезы лить.

Вопросы мировоззрения и нравственности, их богословской и христианской основы стояли перед Державиным до конца его жизни. Блестящая ода «Бог» – только эпизод в мыслящей духовной жизни Державина. В выражаемых через поэзию духовных поисках Державина заметно выделяются три темы: тема мироздания и существования мира как результат Божьего творения, этики человека в системе христианских отношений и личностная этика поэта. Причем эти три темы не раскрываются изолированно одна от другой, а представляют собой единую, так сказать, гипертему – человека в его отношении к земному – преходящему, и духовному – вечному.

Личность Бога как творца Вселенной, помимо оды «Бог», присутствует и в других поэтических творениях Державина. Так, например, в другой оде – «Величество Божие», написанной несколькими годами позднее оды «Бог», читаем:

Поставил землю на зыбях: Вовек тверда она собою; Объяты бездной, как пленою, Стоят в ней воды на горах. Среди хранилища сего Оне грозы Твоей боятся; Речешь – ревут, бегут, стремятся От гласа грома Твоего; Как горы всходят к облакам; Как долы, вниз клонясь, ложатся; Как степи, разлиясь, струятся К показанным Тобой местам. …Тебя, всесильный мой Творец, Я вечно славословить стану, И петь Тебя не перестану По самый дней моих конец.

А в стихотворении «Доказательство творческого бытия» Державин, размышляя о закономерностях в движении небесных светил, о мире, где все «день за днем течет по Его уставу», делает вывод:

Всем закон природы зримый ясный Может смертным доказать: Без Творца столь стройный мир, прекрасный Сей не может пребывать…

В своей поэзии Державин прочно стоит на библейских позициях и даже остро полемизирует с идеями западного просветительства о приоритете человеческого разума, идеями, которые начинали проникать и в российское культурное общество. По всей видимости, уже в ХVІІІ веке имели место учения о причине создания вселенной, которым позже, уже в наше время, было дано название «теории большого взрыва». Но вот что обо всем этом пишет Державин на закате своих дней, в 1806 году, в стихотворении «Гром»:

О вы, безбожники! не чтущи Всевышней власти над собой, В развратных мыслях тех живущи, Что случай всё творит слепой, Что ум лишь ваш есть царь вселенной, Взгляните в буйности надменной На сей ревущий страшный мрак, На те огнем блестящи реки, – И верьте, дерзки человеки, Что всё величье ваше – прах.

А десятилетием ранее, в стихотворении «Уповающему на свою силу», Державин обращается к «гордым умам»:

Начните ж Бога вы, начните, О горды познавать умы!

Ту же мысль Державин развивает в стихотворении «На безбожников»:

Царствует, вижу, всюду разврат, К правде сокрыты путь и дорога; Глупые, злые в сердце их мнят: «Где добродетель? – верно нет Бога: Случай все, случай творит!» Нет, нет, злодеи! есть Бог и зрит Вашу с высот Он глупость и дерзость; Видит сквозь самый мрачный зенит Гнусны деянья, совестей мерзость; Грозно вам в громе гремит: «Я ли забвенным вами мог быть, Всюду блистая в дивных твореньях? В солнце ль меня не хощете чтить? Звезд в миллионах, в тварях, в растеньях! «

Взгляд на вселенную и земной мир как Божье создание у Державина неотделим от мысли о вечности человеческой души. А отсюда и мысль, как должен вести себя человек, чтобы получить жизнь вечную при Боге. К этой мысли Державин обращается на протяжении всей своей жизни. Естественно, что она же находит отражение в его творчестве. Она же формирует и нравственные принципы, которыми Державин руководствуется в продолжении своей жизни и государственной деятельности.

Стихи, написанные Державиным, явились средством выражения его этических и философских взглядов, равно как и средством личностного самовыражения. Христианское миропонимание Державина нашло свое отражение во многих строках его поэзий. Оно же является и источником личностной этики Державина. Дух Божий укрепляет человека и направляет его на добрые и великие дела. Дела же человека, направленные Божьим Духом, ведут его к жизни вечной, которая является главной ценностью. Все земное – преходящее. И наоборот, если земное представляет главную ценность, а вечной жизни нет – то можно совершать любые злые дела и преступления. Читаем:

Но если нет души бессмертной, Почто ж живу в сем свете я? Что в добродетели мне тщетной, Когда умрет душа моя?

Богатство, знатность и почести не спасут от душевной пустоты и скуки. И здесь Державин вновь предваряет одну из тем литературы ХІХ века – омертвение человеческой души, вызванной ценностной ориентацией человека на материальное:

Здесь тонут зиждущих плотину Работников и зодчих тьма, Затем, что стали властелину На суше скучны терема. Но и средь волн в чертоги входит Страх, грусть и там вельмож находит, Рой скук за кораблем жужжит И вслед за всадником летит. («О удовольствии»)

Ценности же самого Державина остаются неизменны:

Когда ни мраморы прекрасны Не утоляют скорби мне, Ни пурпур, что, как облак ясный, На светлой блещет вышине; Ни грозды, соком наполненны, Ни вина, вкусом драгоценны, Ни благовонья аромат Минуты жизни не продлят. Почто ж великолепьем пышным, Удобным зависть возрождать, По новым чертежам отличным Огромны зданья созидать? Почто спокойну жизнь, свободну, Мне всем приятну, всем довольну, И сельский домик мой – желать На светлый блеск двора менять? («О удовольствии»)

Вступление на престол Павла І, а потом Александра І мало что изменило в положении Державина. С одной стороны, при коронации Александра І Державин получил орден святого Александра Невского, был назначен министром юстиции, получив звание генерал-прокурора. С другой, фактическая травля Державина и наветы со стороны сановников продолжались. И они имели успех.

Александр все чаще и чаще выражал недовольство Державиным и его службой.

Державин видел, что император все холоднее и холоднее к нему относится, делает мелкие придирки. Наконец, в октябре 1803 года Александр потребовал от Державина «очистить» пост министра юстиции. У Державина с императором состоялось довольно длительное и горячее, со стороны Державина, объяснение, во время которого Державин спросил императора, чем он «прослужился» и вызвал недовольство царя. Александр ничего не мог сказать в ответ, как только: «Ты очень ревностно служишь».

Державин подал прошение об отставке. Ему была назначена министерское жалованье (в современном значении – пенсия) и в награду за труды Андреевская лента. Сам Державин итог своей государственной деятельности оценивает следующими словами: «Итак, заботливая его и истинно-попечительная, как верного сына отечества, служба потоптана, так сказать в грязи…».

Державин обретает время для творчества. Пишет стихи, трагедии, даже оперы («бездельные», как он их охарактеризовал), прозу, статью о лирической поэзии.

Но активно работает и над поэтическим изложением псалмов.

В некоторых исследованиях по истории литературы Державин этого периода своей жизни, в связи с его деятельностью в «Беседе любителей русского слова», представлен консерватором, защитником уходящего с литературной сцены классицизма. Подобные заключения вызывают сомнения. Державин хорошо понимал, что в мире все преходяще, и в литературе тоже. Он осознавал и свою роль в литературе, и видел уход своего времени и начало новой эпохи. Свое понимание этого Державин выразил в послании к В.А.Жуковскому:

Тебе в наследие, Жуковской! Я ветху лиру отдаю; А я над бездной гроба скользкой Уж преклоня чело стою.

Однако размышления о скором окончании жизни не внушают Державину пессимизм. Активность его и в эти, последние его годы, бьет через край. Державин откликается на все события российской жизни.

Период творчества Державина последних пятнадцати лет его жизни нельзя отнести к периоду его поэтического взлета. Но и нельзя говорить о творческом упадке поэта.

Нравственные сентенции занимали в поэзии Державина довольно ощутимое место и в предыдущие периоды его творчества. Однако в период начала ХІХ века поэтические произведения, где осмысливается нравственное поведение личности, приобретают у Державина системную, ярко выраженную связь с Богом и учением Иисуса Христа.

Несомненно, Державин по-прежнему глубоко размышлял над Библией. Эти размышления нашли свое отражение во многих его стихах, а некоторые из них имеют и богословскую направленность. Так, к примеру, в стихотворении «Истина» Державин как бы дает ответ Понтию Пилату на вопрос, заданный Пилатом Христу: «что есть истина?» (Иоан.18:38) Истина – это Бог, истина – в Святой Троице. Она же является и источником добродетели.

В 1814 году увидела свет поэма «Христос», где Державин, основываясь на «Новом завете», излагает цель прихода Христа на землю и сущность его учения:

Предвечной Правде, трисвятой Противно было б бесконечно, Чтоб смертный за проступок свой Пред Вечным не был винен вечно. Кто ж Бога удовлетворит? Лишь Сын Его из милосердья, Взяв на себя всех преступленья , Возмог мир миром примирить . Се есть Христовых цель заслуг: Да благость сблизить с правосудьем, Да воцарить над телом дух, – И сих великих дел орудьем Он пребыл Сам, что Сам страдал: Он мог призвать в защиту громы; Но, волею на казнь ведомый, Своей Он смертью смерть попрал.

Эпиграфом к поэме служат строки из Евангелия от Иоанна: «Никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Иоанн 14:6).

Но богословское изложение миссии Иисуса Христа дополняется и личным пониманием Христа Державиным и стремлением поэта познать Бога:

О Всесвятый! Превечный Сый! Свет тихий Божеския славы! Пролей свои, Христе! красы На дух, на сердце и на нравы, И жить во мне не преставай; А ежели и уклонюся С очей Твоих и затемнюся, В слезах моих вновь воссияй!

Берущая начало в ХІХ веке, развитая В.Г.Белинским и закрепившаяся в советский период традиция ценить в художественной литературе прежде всего ее социальную сторону, а духовные стремления личности выводить из социального ( а то и «пристегивать» к нему), нашла свое отражение и в отношении к творчеству Г.Р. Державина. В рамках этой традиции духовные поиски Державина в истории русской литературы не вызывали глубокого интереса, а в советский период и замалчивались. А некоторым из них, например, оде «Бог» приписывалось не свойственное ей идейное содержание: Державин представлялся неким богоборцем, последователем антирелигиозных идей французских и русских просветителей ХVІІІ века.

В целом Державин рассматривался только как представитель классицизма в русской литературе. Классицизм же является идеологизированным литературным направлением. Однако имеющим свою эстетику. Поэтому язык произведений Державина, система его образов и символов, поэтические средства и формы обусловлены этой эстетикой и литературными традициями классицизма. Вместе с тем Державин в отдельных сферах – в языке, образах – вышел за рамки классицизма и приблизился к реализму.

Однако к какому бы литературному течению ни принадлежал писатель, нельзя в его творчестве забывать главное – его личность и ее духовный мир. Именно они определяют характер творчества писателя и идеи, выражаемые в нем.

Чувствуя закат своей жизни, Державин как христианин не мог не задумываться о своем месте в вечности. Его размышления о будущем после смерти нашли отражение и в его стихах:

Уж я стою при мрачном гробе, И полно умницей мне слыть; Дай в пищу зависти и злобе Мои все глупости открыть: Я разум подклонял под веру, Любовью веру возрождал, Всему брал совесть в вес и меру И мог кого прощать – прощал. Вот в чем грехи мои, недуги, Иль лучше пред людьми прослуги. («Уж я стою при мрачном гробе»)

Эти размышления и привели Державина к мысли о забвении дел человека в людской памяти, которые он и изложил в последнем своем стихотворении – «Река времен в своем стремленьи уносит все дела людей»…

Человек, находясь на земле и действуя, производит определенное впечатление на людей. В зависимости от размаха дел человека определяется и количественный охват этими делами людей. Это может быть небольшая группа людей, родственников человека или целые народы.

С уходом человека из жизни совершенное им некоторое время сохраняется в людской памяти. В связи с этим сохраняется и образ человека. Но проходят годы, приходят и уходят поколения, возникают и исчезают государства, идеологии, культуры, и то, что когда-то было важным – теряет свою актуальность. Стирается у людей и память о человеке: новые поколения озабочены своими проблемами, уже никак не связанными с делами поколений давно ушедших. И если эти дела и вспоминаются, то только как информационные факты, имевшие место в прошлом и в какой-то мере связанные с настоящим. Но со временем и эта «связь времен» обрывается. Людская память скоротечна, неблагодарна и необъективна. Поэтому надеяться на объективную оценку деятельности человека несовершенным человеческим разумом, – разумом, спаянным воедино и с нравственным несовершенством человека, – пустая надежда.

Объективную оценку личности человека дает только Бог. А отсюда и место человека в жизни вечной.

Гавриил Романович Державин познал эту истину. Это познание помогло ему занять определенную жизненную позицию и придерживаться ее до конца своих дней. Это познание проявилось и в его стихах.

«…Праведного и нечестивого будет судить Бог; потому что время для всякой вещи и суд над всяким делом там»(Ек.3:17).