Эвакуация

Дом. Три уютных буквы, тесно стоящих рядом, а какой вселенский смысл распахивается за ними. Бесконечная потребность – дом! Когда мы осмеливаемся представить себя счастливыми, то часто воображаем, что происходит это с нами в радушной домашней атмосфере. Невозможно вычеркнуть дом из этого уравнения. В древности греки использовали слово «ойкос», когда говорили и о семье, и о семейной собственности, и, конечно же, о доме. Все переплетено с ним. Блудный сын мечтал порвать с чужбиной и вернуться в отцовское гнездо – чаяния его сбылись! Вместо привычного междометия он радостно выдохнул у порога: «Дом!» Притяжение человека к родному жилищу объяснить легко – это же дом! Нет более желаемого покровительства, чем домашние стены, потому во все времена верно английское утверждение: «Мой дом – моя крепость».

Но есть ли что-то ужаснее, чем проснуться и обнаружить, что война замахнулась на самое святое, что имеет человек, – на его жизнь? Дом не спасет. Как безжалостны эти токи парализующего страха в первые минуты пробуждения. Невообразимый ужас и оцепенение сдерживают разум от понимания происходящего. Тебя застали врасплох. Боюсь представить, в каком бессилии оказалась бы моя семья, проснувшись 24 февраля в родном доме, не готовься мы последние месяцы к возможной беде…

– Валик, – вздрогнула жена, – что это?

– Похоже, это взрывы!

Тревожный грохот становился все отчетливее и громче. Далекие вспышки торопливо надвигались на нас, яркими всполохами отмечаясь в утренних сумерках. Это обнажался перед всеми чудовищный лик войны.

Я потянулся за телефоном. На часах не было и пяти. Люба не спешила поднимать детей – не хотелось их напугать. Беспокойно скулила собака Шери. Мои пальцы быстро набрали номер Леонида Мацейко. Леонид – первый проректор ТХИ и на протяжении последних пяти лет занимался всеми административными вопросами.

– Началось! – сказал я. – Идем по плану!

– Началось! – послышалось в ответ.

Иногда слова достаточно, чтобы описать положение дел. Детали прояснятся позже. Донести нужно главное: началось, действуем по утвержденному плану. Ответственность Леонида – выйти на людей из административного отдела. Я принялся оповещать родных братьев, один из них жил по соседству, позвонил родителям.

– Началось!

Рвался полог темноты, в домах загорался свет. По сонному городу заметалось: «Началось!», и с точностью военного донесения для каждого открывался смысл трагических событий.

– Стас, началось! – выдохнул я в трубку мобильника, дозвонившись младшему брату.

Теперь и для Стаса (а он также и молодежный пастор нашей церкви) ожили пункты плана эвакуации, за которые он ответственен. Я был уверен, он охватит своим вниманием логистику и транспорт. Услышал, как жена требовательным тоном говорила сестре по телефону: «Марина, выезжай!» Каховка от нашего города в часе езды. Марине нужно было покинуть свой дом и примкнуть к нам, чтобы вместе эвакуироваться, такая была договоренность.

– Поспеши, Марина! – не унималась Люба, переживая за родную сестру.

Мне хотелось больше узнать о происходящем. Отыскал в контактах номер одного из пасторов приграничной с Крымом территории. Александр Кобзарь – выпускник нашего института. Уже несколько лет он нес служение в Чаплынке.

– Валентин, я уже эвакуировался. Вырвался как есть. Без ничего – как головня из огня. Мне позвонили в четыре утра, сказали: «У вас не больше полчаса, русские прошли границу».

Мой звонок в Каховку однокашнику Жене Бондаренко тоже был важен. С Женей мы дружили добрую четверть века. Я знал, он всегда на связи с военными.

– Зашли в Чаплынку, Валентин, – грустным голосом подтвердил он вторжение российских войск в Украину.

– Держись, друг!

Я положил трубку. За окном занимался тусклый свет зари. В такие мгновения боишься представить, что прямо сейчас это девственное утро рвут не рассветные лучи встающего солнца, а всполохи взрывов. И сделанные звонки, и организация эвакуационных сборов – все говорило: наступающий день будет тяжелым. Дети уже проснулись. Тщательно скрывая испуг, сын и дочь не теряли выдержку – помогали матери, между делом с кем-то созванивались. Я тепло приобнял жену.

– Любаш, приготовь завтрак, – мне вспомнилась печаль в голосе моего друга из Каховки. – Не знаю, когда еще смогу позавтракать в нашем доме.

Через время в уютной кухне привычно пахло жареными яйцами с сосисками и кофе. Все на скорую руку. Бегло. Готовка, перемежающаяся звонками с коллегами и сбором остатков вещей. Никаких пауз. Организованность. Время не привязать. Не замедлить. На часах 06:30. Семья поспешила собраться вокруг стола. Сегодня завтрак выдался раньше. Я заметил на скатерти вилки и ножи, приготовленные женой. На фоне торопливых сборов и надвигающейся войны все так щемяще и трогательно для сердца. Наслаждаясь этим милым уютом, было важно спокойно подкрепить себя пищей в преддверии решения огромных задач.

Сбор был назначен на одиннадцать утра возле церкви Христа Спасителя. На меня, Стаса и Леонида легла основная ответственность. Позже к нам примкнул Саша, еще один мой младший брат. Леонид занимался документацией института. Необходимо было уничтожить личные дела студентов, ведь у нас обучались люди не только из Украины. Это могло стать угрозой для их безопасности в тех странах, где они несут служение. Дипломы выпускников мы решили забрать с собой. Затягивать с выездом было опасно. Враг подступал. В восемь утра донесся тревожный сигнал из Каховки. Звонила сестра жены.

– Люба, я ничего не могу сделать, – горестно сообщила Марина. – Тяжелая техника уже на головном сооружении Северо-Крымского канала, по моей улице едут БТРы и танки, я вижу на них буквы V и Z. Люба, ты не знаешь, что это за знаки?

Никто тогда еще не знал, что это за знаки. И как бы позже ни истолковывали их значение, в памяти каждого украинца они навсегда останутся символом ужаса предательского вторжения России.

Покинуть Каховку Марина не смогла. Решила остаться поддержать близкую подругу и ее престарелую маму. Это был неожиданный поворот для нас. Тяжело представить чувства сестер. Война не считается с тобой – врывается, перекраивает планы. Режет по живому. Чувствует свое превосходство. Тем сильнее вызов для нас действовать в противовес ей: эвакуация, план – в действие, незамедлительно!

Едва разум вырвался из тисков тревожной новости, как телефонный звонок ударил новой волной событий.

– Валентин, – на связи был мой брат Стас, он не скрывал своего беспокойства, – водители отказываются нас вывозить из Херсона!

– Что?!

Перед моими глазами вспыхнул важный пункт эвакуационного протокола: договоренность с водителями микроавтобусов, их фамилии, телефонные номера.

– Они боятся за свои семьи. Пока они будут в отъезде, что угодно может случиться в городе.

– Стас, давай им предложим взять с собой семьи, пусть эвакуируются вместе с нами!

– Хорошо!

Мучительно тянутся долгие минуты переговоров. У людей внезапно поменялся полюс. И понятно почему. Одно дело брать обязательство в условиях мира, другое – реальность войны, что вторгается в город и угрожает каждому жителю. Испуганы все. Никто не знает, что делать и на какой шаг решиться.

Уговорить водителей не удалось. Я кожей чувствовал, как вокруг сжимается воздух. Немалых усилий стоило прорваться сквозь его плотность. Если незначительная новость вводит в ступор, то что говорить о постоянно меняющихся событиях. В такие мгновения легко оказаться уязвимым. Опустить руки. Нужно действовать! «Что ж, нам нужен свой автобус для эвакуации!» – решил я.

Авторынок подержанных машин выглядел оживленно. К девяти утра люди уже торопливо скупали «бусики», отдавая последние накопления, чтобы покинуть город. То и дело доносились издалека редкие взрывы. Однако продавец автомобилей выглядел спокойным на фоне всех тревожных сигналов. Его будто не пугало творящееся вокруг.

– Начнется война или не начнется, – равнодушно произнес он, угощая нас кофе, – нам нужно делать бизнес.

Его ответ удивил нас. Уж очень сильно он отличался от тех тысяч мирных жителей, которые, как и мы, спешили эвакуироваться.

Нам попался на глаза микроавтобус белого цвета «мерседес спринтер». Его салон вмещал от 15 до 19 мест. Такой здорово бы нас выручил! Удивляться, почему его еще не купили, не пришлось: автобус стоял на спущенных колесах и заводился через раз. О цене сговорились быстро. Встала проблема с оформлением: ни полиции, ни организаций, которые занимаются перерегистрацией документов, к этому времени в городе уже не осталось. Продавец отдал нам техпаспорт и расписку, что автобус не украден, а приобретен под нужды ТХИ. Никогда не представлял, что такое будет возможно. Мы благодарили Господа!

Оставался час до назначенного времени выезда. Несмотря на все старания, мы отставали от графика. То и дело возникали новые обстоятельства. Подкачав колеса микроавтобуса, обнаружили, что в баке нет топлива. В городе начались перебои с бензином и соляркой, а нам еще предстояло заправить автомобили в дорогу. Смятение, которое посещает человека в такие моменты, способен ощутить лишь тот, кого угораздило попасть в схожие обстоятельства. Но выход нашелся неожиданно – и это было чудо!

Моему брату Саше пришла мысль позвонить в компанию, где он работал. Эта организация занималась доставкой стройматериалов по всему региону, поэтому имела много грузовых машин. Один из таких большегрузов водил Саша.

– Да, да, мы вывозим из города женщин и детей, – утвердительно отвечал Саша хозяину фирмы грузоперевозок, а через секунду уже радостно выкрикивал в трубку: – Спасибо, благослови вас Бог!

Мы получили «добро» слить топливо на поездку с машины, закрепленной за Сашей. Щедрость посланного нам Небом человека помогла заправить автобус и еще взять дополнительно 60 литров солярки. Мы помолились за него. Надвигалась угроза, и ему, как хозяину компании, нужно было что-то делать с парком машин, враг мог их подчистую конфисковать.

В последнее десятилетие февраль часто случался мягким и теплым. И в день нашей эвакуации погода выдалась замечательной. Это сказалось на сборах. Жена даже не прихватила шарф. Вообще, какие вещи нужнее, а какие нет, выбрать оказалось нелегко. Конечно, это не касалось «тревожного чемоданчика» – в нем предметы первой необходимости. Но все остальное? А как поступить с домашними животными? Для многих из нас четвероногие как члены семьи. А потому, если стояла дилемма: брать вещи или питомца, то выбор падал на животных.

Так, мы с женой не смогли взять наш семейный альбом. Для нас он был реликвией. На каждой его странице были вклеены фотографии, начиная со дня свадьбы. Однако альбом с синей обложкой пришлось оставить дома, как и любимые книги, и одежду, которую по воскресеньям я носил в церковь. Зато мы взяли собаку и кота.

Как и многие люди, мы не представляли, с какими трудностями предстоит столкнуться совсем скоро. И даже не во время переезда, а уже на месте, в западной Украине, где окажется непросто найти жилье, да еще чтобы хозяева не были против животных.

Багажник нашей машины не очень вместительный, поэтому мы были ограничены в количестве вещей. На примере моей дорожной сумки легко увидеть, что это не так уж и много: одна-две рубашки, что-то спортивное, две пары джинсов, кофта, свитер, носки, нижнее белье, компьютер и документы. Но мне и не удалось заняться сборами полноценно, я в этот момент покупал автобус для эвакуации, сумку собирала Люба.

Я прошелся по дому. Перекрыл краны подачи газа и водопровод. Заглянул в каждую комнату, проверил, закрыты ли окна, отключены ли электроприборы. Мой взгляд выхватил темные черточки на кухонном дверном проеме. Это вызвало умиление сердца. За секунду вспыхнули картины прошлого. Из года в год дочь и сын прислонялись к косяку, а я отмечал карандашом новую памятную вешку. Я коснулся ладонью этих родных знаков и помолился. Я вверял наш дом и будущее семьи в руки Бога. Обычно я так молился, когда уезжал в командировку. Сейчас дом были вынуждены покинуть все, что не свойственно моим домочадцам. Нам больше нравился оседлый образ жизни. Но нас ждал далекий путь, а каким он окажется, знал только Создатель.

Наш «форд» просел от веса поклажи, что мы взяли с собой. Позади меня расположились сын и дочь, с нами также поехал будущий зять Ярослав. Для моих детей внезапность российского вторжения стала ударом по их личным планам, очень важным. И мой сын, и моя дочь были помолвлены.И вот спешная эвакуация, война дышит в затылок. Сын не смог уговорить родителей невесты отпустить ее с нами. Дочери повезло больше – ее жениха мы забрали с собой. Ехать предстояло в тесноте. Между ними то и дело сновала собака Шери, смесь пекинеса и болонки, а на коленях стояла переноска с котом.

Мы подъехали с братьями и нашими женами к родительскому дому – попрощаться. Я вышел из машины. Этот двор помнил несколько подобных прощаний. Когда мои два брата и сестра уезжали из страны, то каждый раз собирались все наши семьи. Нас у папы с мамой семеро детей. Все уже давно взрослые. И вот вынужденное расставание. Если раньше проводы детей не омрачала тревога войны, то сейчас прощание проходило под звук взрывов. Трудно представить, как это тяжело. Мать тихо плакала. Мы перекинулись с отцом несколькими словами. Он был нездоров: рак, постоянная бессонница. Долгие месяцы я предлагал ему ехать с нами.

– Вывозите студентов, сын, – всегда говорил он в ответ. – Я остаюсь с церковью, кто-то ведь должен здесь служить, а тем более для тех, кто еще не обрел веру в Господа.

Мы помолились. Когда я садился в автомобиль, звуки взрывов усилились. Бросало в холодный пот. Шери металась по салону. Ей и в мирное время не нравились новогодние фейерверки и хлопки петард, она пряталась и визжала. Сейчас собака слышала, как и все мы, что-то страшное.

Над местом сбора у церкви Христа Спасителя повисло тревожное ожидание, помноженное на горесть, что возникает, когда ты всматриваешься в будущее и не знаешь, каким оно будет. Ведь одно дело – моделировать будущий кризис, представлять возможные обстоятельства, примерять к себе наиболее разумную реакцию, а затем идти и наслаждаться плодами мирной жизни. И совершенно другое – когда ты погружен в возникшее бедствие.

На лицах людей было написано, о чем они думали. Смотреть на все это было тяжело. Нас всех ждала эвакуация. В ее качество, темп и эффективность должен вложиться каждый человек. Потому мы и работали прежде из месяца в месяц, тренируя команду. Теперь же нам предстояло большой группой организованно выехать на запад Украины. Сделать это невозможно, если нет высокого уровня доверия друг к другу. А беда не щадила тех, кто был к ней не подготовлен. Однако она и объединяла. Я наблюдал отзывчивость, с которой люди бросались помогать друг другу.

Мне запомнилась женщина в дорогой песцовой шубе. Она так сильно была взволнована происходящим, что не могла ничего с собой поделать. Ее муж был моряком и на тот момент ушел в плавание. Она же оставалась дома одна со старенькой матерью. Заслышав звуки надвигающегося фронта, женщина посадила маму в машину и собиралась выезжать, но обнаружила, что бак пуст. Ей удалось достать где-то пятилитровую канистру бензина, но от волнения она растерялась, не зная, как заправить машину. Я помог ей, и она уехала.

Каждый был занят делом: вещи переупаковывали, компактно грузили, кто-то встречал прибывающих людей, делалась перекличка. Важно было держать список людей в голове, чтобы распределить места в транспорте, а также сообщить в Ивано-Франковск, где нам держали бронь на размещение. Кто-то из команды уже выехал из города на своих автомобилях самостоятельно. Задолго до эвакуации мы от ТХИ успели выдать сотрудникам зарплату наперед. Понимая, что зарплаты в нашей организации небольшие, было оговорено на случай переезда выделить дополнительные деньги сотрудникам, если в этом будет необходимость. В день отъезда только одна семья попросила деньги.

Наибольшую трудность нам доставили люди, которые эмоционально сломались, слыша звуки взрывов на окраине города. Несмотря на подготовку, они не нашли в себе сил одолеть навалившееся на них оцепенение, не рискнули оставить дом и приехать из одного конца города в другой, чтобы эвакуироваться вместе со всеми. Мы непрестанно им звонили, подбирали слова, убеждали. Конечно же, наш разработанный план включал отдельные пункты для тех, кто решит остаться. Потому люди знали, что необходимо закупить, как себя вести, что делать. Однако ответственность за каждого члена нашей команды тревожила сердце – мы делали все, что могли! Как показало потом время, эвакуированные с нами люди с благодарностью вспоминали, что именно наша настойчивость толкнула их стряхнуть боязнь и отважиться. «Вы нас спасли!» – говорили позже они. Но на тот момент каждая минута промедления сказывалась на отъезде, мы отставали от графика.

Уровень стресса зашкаливал. Не всем удавалось справиться с ситуацией. Так, в нашем списке была одна семья, муж и беременная жена. Они пришли с небольшой сумкой и рюкзачком. Сели в автобус. Когда мы отъехали три-четыре квартала, они вдруг попросились выйти.

– Простите, мы не готовы уезжать, – сообщили супруги. – Мы не готовы к эвакуации, нам трудно, простите нас!

Вы не представляете, как тяжело оставлять людей в небезопасном месте. Позже я узнал, что их все-таки вызволило израильское посольство, так как муж был евреем. Семья перебралась в Израиль, и там благополучно родился ребенок. Но было и немало случаев, когда оказывалось, что, расставаясь с людьми, ты прощался с ними навсегда.

Часть автомобилей из нашей эвакуационной команды выехала раньше. Мы же отъезжали от церкви Христа Спасителя в час дня.В нашей колонне было 2 микроавтобуса и 4 легковых машины. Судя по карте, нам предстояло преодолеть примерно 1000 километров. Нас было около 40 человек: сотрудники ТХИ с семьями и студенты.

Страха почти не было, был гнев и желание противостоять агрессии. Все, что успевали выхватить взглядом, проваливалось тяжелым грузом куда-то глубоко в нас и, казалось, без надежды когда-то всплыть. Однако потом всякий раз, когда память обращалась ко дню, в который мы оставляли город, подробные картины эвакуации тут же восставали в разуме. Небо рвалось от взрывов. Война вымывала жителей из города стремительным потоком, что отчетливо замечалось по уличной суете – она совершенно не напоминала мирную будничность. Машины неслись, подхваченные неистовым вихрем. Стоял невероятный шум: сигналы клаксонов, крики людей. На окраине весь этот водоворот всасывался в медленную воронку. Покидающий город транспорт двигался в две, а местами и в три полосы.

Пригородные пейзажи прощались с нами. Стояла теплая погода, она обессилено пыталась согреть сердца, застывшие от холода – холода ожидания войны. А война напоминала о себе. В небе то и дело сновали два вертолета. Невозможно было понять, вражеские это «птицы» или нет. Логика здесь оказывалась простой: если не бомбят – значит наши. Такие же ощущения возникали с бронетранспортерами, что попадались на трассе. Железные «кони» без опознавательных знаков. Теряешься в догадках: российская техника или украинская. Оцениваешь по той же логике: не стреляют – значит ВСУ. А что еще ожидать нам, мирным жителям, от машин, созданных для боя и поражения целей, – защиты, а не нападения.

Впереди заклубился дым… Аэропорт?!

Вид горящего аэропорта Чернобаевки стал ударом под дых. Как так?! На протяжении долгих лет эти «воздушные ворота» Херсона значили лично для меня много. Я планировал график международных командировок так, чтобы всегда улетать и возвращаться через Чернобаевку. И вот аэропорт разрушен российскими ракетами. Чернильная гарь посреди степи. Вместе с клубами дыма, взметнувшимися в небо, улетучивалась та самая надежда на «будет как прежде». Печальная реальность – привычное изменилось надолго, если не навсегда.

Видимо, паника так гнала людей, что никто не обращал внимания на группу военных, голосующих на дороге. Заприметив издали наш «мерседес», солдаты замахали руками. После того как на пути уже повстречалась бронетехника и вертолеты, не сильно будешь отзывчивым к окрикам солдат в полной амуниции.

Стас вел автобус. Что-то в их действиях показалось ему странным. Он прижался к обочине. Осторожно приоткрыл окно. К нему бежали солдаты с шевронами ВСУ. Человек десять-пятнадцать.

– Дяденьки, помогите!

Эта фраза сразила наповал нас, «дяденек». Перед нами стояла группа срочников. Совсем мальчишки. И спустя месяцы для нас осталось загадкой, что эти ребята делали под Чернобаевкой без командиров. Вряд ли они дезертировали. Солдаты срочной службы не участвуют в боевых действиях.

– Нам дали приказ дислоцироваться в район Николаева.

Пока мальчишка сообщал в часть, куда им нужно прибыть, я всматривался в парней. В каждом из солдат мне виделся мой сын Кирилл.Они были почти ровесниками, он учился в университете.Мое отцовское сердце растрогалось при виде ребят. Почему эти парни голосуют здесь, на обочине, брошенные своим командованием? Вчерашние школьники. А ведь кто-то из них мечтал после армии продолжить работу программиста. У кого-то задатки адвоката. Кто-то после службы намеревался вернуться и помогать отцу с хозяйством на ферме. Допускаю, что любому из них, может, и хотелось связать свою жизнь с армией, но военные действия не самое лучшее, с чего нужно начинать постигать профессию военного. Как в такие мгновения не почувствовать отвращение к начатой соседом войне! Именно она вторглась, нарушив спокойный ход жизни. Как тяжело все это: видеть мальчишеские глаза, в которых читается испуг, и слышать их растерянное «дяденьки, помогите!».

– Давайте, ребята, в автобус! – скомандовал Стас.

Тяжело наблюдать за происходящим и осознавать, что твою страну все больше и больше пронзают ядовитые метастазы войны. Какое же это противное чувство бессилия – бессилие помочь Отчизне в минуту беды. Но понимание, что прямо сейчас мы вывозим организованно группу мирных жителей, подминало под себя ложное осуждение. До осознания судьбоносности нашей важной миссии в тот момент не было дела. Хотелось скорее оказаться в безопасном месте. Все, что нужно, – просто давить на газ. Так делали тысячи и тысячи водителей, покидая Херсон.

Весь путь до Николаева занял у нас несколько часов, хотя обычно на поездку уходило времени в два раза меньше. Переполненная трасса не позволяла ехать быстро. К тому же на пути возникали аварии. Приходилось ждать. Объезжать места. Солдаты всю дорогу безропотно ехали, стоя в нашем «мерсе». Уже перед объездной дорогой у Николаева, кто-то из людей захотел их покормить, купить еды. Срочники отказались. Связанные приказом офицера они спешили в часть.

Бронетранспортеры, вертолет, взорванный аэропорт, срочники – каждая военная примета в пути пугала, но внутри обнаруживалась сила, способная переломить растерянность от первых часов эвакуации. Где-то глубоко пульсировала надежда, что вся эта разыгравшаяся в наших краях трагедия вскоре схлынет. Мы вернемся домой. Все будет как прежде…

Часы показывали далеко после обеда.Уже давал о себе знать голод. Ведь завтрак сегодня выдался ранним, стаканчик кофе на авторынке – не в счет, хотелось есть. Отставание от графика подталкивало торопиться. Понимаю, прямо сейчас, где-то далеко англичанин, позавтракав, уходил на работу. В другой части полушария американец ворочался в постели, встречая раннее утро, а мы, украинцы, мчались, вглядываясь в просторы херсонской степи, как в ожидаемое будущее. Впереди маячила только неизвестность. Выхватывая для ориентира одинокую группу голых деревьев без листвы, дорожный указатель или сельские домики впереди, мы тянулись к ним, глотая слезы, отмеряя километры спасения.

Телефонные звонки заставляли стряхнуть задумчивость. Мы перезванивались между машинами. Мне также звонили партнеры и друзья. Все интересовались событиями. Кто-то просил дать комментарии о войне. Некоторые звонки были судьбоносными. Так, один из телефонных разговоров с моим старым другом Тарасом Дятликом1, как потом оказалось, стал важным для работы ТХИ в условиях войны.

Едва стихли звонки, в мысли вползло угнетение. Становилось неимоверно тяжело от происходящего. Я заметил, что жена тихо роняет слезы. Хотелось какого-то фона. Чего-то, что могло нас отвлечь. Радио слушать мы не могли. Я полистал плейлист. Мне попалась композиция Кори Асбери «Египет»2 о египетском исходе Божьего народа. Эту песню любила молодежь нашей церкви, пела ее на украинском. В этот первый день эвакуации, как мы узнали позже, песня «Египет» звучала во многих машинах наших переселенцев.

Псалом принес успокоение. Мы ставили трек снова и снова. Многократно вслушиваясь, что Яхве взял Свой народ за руку и повел в землю обетованную, я вдруг увидел, что текст Библии полон событий, в которых сейчас оказались мы, украинцы. Возникло какое-то странное и неописуемое чувство общности с теми, кому Бог помогал на чужбине. Я вспомнил Руфь, Есфирь, Даниила и его друзей. Внезапно я подумал, что родители Иисуса Христа тоже были вынуждены оставить Иудею, когда возникла опасность для семьи. Тут я припомнил давнее посещение католического университета в американском штате Огайо. Это было в Цинциннати,в университете Ксавье3. Там я увидел икону с изображением святого семейства. Удивляло, что Иосиф, Мария и Младенец были в одеждах современных беженцев. На тот момент в мире разразился миграционный кризис из-за войны в Сирии, и автор картины воспроизвел евангельский текст бегства в Египет, недвусмысленно указав, что Господь на Себе испытал, что значит быть беженцем…

Прямо за рулем автомобиля меня пронзило: а ведь Господь Иисус тогда, в Вифлееме, стал переселенцем, беженцем, как каждый из нас сейчас! Читая с детских лет Библию, я совершенно не ощущал таких эмоций. Меня ошеломило открытие. Я будто самой кожей это прочувствовал: Христос – переселенец! я – переселенец! мы – переселенцы!